Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 10

    Через два дня в Гавану прибыл временный президент республики доктор Мануэль Уррутиа, и было сформировано гражданское правительство во главе с известным адвокатом Хосе Миро Кардоной. Ни один из командиров Повстанческой армии в кабинет министров не был включен. Фидель Кастро в те дни находился на другом конце острова, в Сантьяго. Команданте Камило Сьенфуэгос, вместе с Че Геварой вступивший в Гавану и занявший военный лагерь столичного гарнизона "Колумбия", по указу нового правительства стал командующим сухопутными силами страны, а его бывший командир Эрнесто Гевара был назначен на пост коменданта крепости "Кабанья": как иностранец он, видимо, на большее не мог и рассчитывать. Кандидатуру временного президента подобрал сам Фидель Кастро. Доктор Уррутиа стал широко известен на Кубе, после того как на суде над захваченными в плен двадцатью участниками высадки бригады Фиделя Кастро он, будучи одним из судей, заявил о своем особом мнении:

    "Создание вооруженного формирования для борьбы против данного режима не противоречит духу и букве закона и конституции". В те дни, когда никто на Кубе не сомневался, что экспедиция Кастро закончилась полным разгромом, особое мнение судьи Уррутиа имело большой резонанс. Выдвигая его кандидатуру, Фидель исходил из того, что доктор Уррутиа не принадлежит ни к одной из партий и "обладает достаточной подготовкой и личными качествами, чтобы уравновешивать все законные интересы". Не последнюю роль при этом играло и то соображение, что доктор Уррутиа являлся судьей, то есть, согласно конституции, высшим должностным лицом, и передача ему узурпированной Батистой власти соответствовала принципу конституционной преемственности. С таким подходом к кандидатуре на пост президента Че Гевара был категорически не согласен. Не вдаваясь в тонкости преемственности власти (и, видимо, считая, что этот принцип к революции никакого отношения не имеет), Че Гевара полагал, что Фидель, называя имя Уррутиа, находился во власти эмоций.

    "Мнение одного судьи в тот момент большого значения не имело, это был лишь благородный жест со стороны Уррутиа, однако следствием всего этого было появление плохого президента, неспособного... воспринять глубину революции, которая вышла за рамки его закостенелого мышления".

    В эти смутные дни Че Гевара страдал от жестокого приступа астмы. Теплая вода столичной гавани плескалась совсем рядом, за стенами бастионов, наполняя воздух густым запахом гниющих водорослей и рыбы и вызывая тоскливое чувство неодолимого застоя. Босой, в солдатских штанах и белой безрукавке, Че неподвижно лежал на железной койке, не выпуская из рук ингалятор, бледное лицо его было покрыто потом, взгляд неестественно расширенных глаз обращен вовнутрь... Время от времени его щуплое тело начинало сотрясаться от кашля, и в дверях с безмолвным вопросом на лице появлялась Алеида, он делал ей знак, чтобы она ушла. Небольшая комната со сводчатым потолком, с зеркалом и старинным комодом производила впечатление кельи, принадлежащей странствующему монаху какого-то воинственного ордена: на гвозде, вбитом в стену, висел автомат, на комоде лежал пистолет... Утром 8 января, триумфальным маршем пройдя через всю страну, в Гавану во главе Первой колонны вступил Фидель Кастро. Улицы, по которым проезжал торжественный кортеж, были заполнены людьми, церковные колокола непрерывно звонили. Перекрывая крики толпы, гудели стоявшие в гавани корабли. Фрегаты "Максиме Гомес" и "Хосе Марти" встречали главкома орудийным салютом. Девушки в красных блузках и черных юбках (цвета "Движения-26"), специально сшитых к этому дню, ликующими криками приветствовали верховного вождя. Фидель Кастро, напряженный и как будто скованный, сидел в открытом джипе рядом со своим сыном, десятилетним Фиделито, и Камило Сьенфуэгосом. Рауль Кастро в это время находился в Сантьяго, в казарме "Монкада". Камило, длиннобородый, как Робинзон, в широкополой шляпе, с автоматом наизготове и в куртке с меховым воротником, был как будто во власти темного ветра судьбы (жить ему оставалось недолго), а Фиделя озарял жгучий солнечный свет. С балконов на них сыпались цветы. Какой-то энтузиаст установил возле госпиталя бюст главкома, накрытый белым покрывалом. Фиделя окликнули: "Смотри сюда!"- и сдернули покрывало. Он недовольно поморщился и попросил немедленно убрать эту пошлость...

    А Че Гевара наблюдал за процессией в бинокль, стоя на крепостной стене "Кабаньи". Вот как описывает его восторженный летописец первых лет революции капитан Нуньес:

    "Че Гевара, одетый в свою обычную скромную форму оливкового цвета и черный берет, опоясан патронташем, с пистолетом 45-го калибра на боку. Над правым глазом у него след раны, одна рука на перевязи в гипсе - память о кампании в Лас-Вильяс. Бледное усталое лицо, но при виде того, как въезжает в город Фидель, в глазах его сверкает радость победы". По Авенида-де-лас-Мисьонес колонна подъехала к президентскому дворцу; главнокомандующий вышел из машины, чтобы засвидетельствовать уважение президенту республики. Короткая речь с балкона - и кортеж направляется в военный городок "Колумбия". Ворота "Колумбии" распахнуты настежь, народ внес туда Фиделя на руках. На территории городка состоялся массовый митинг - прообраз будущих народных ассамблей, на которых теперь будут единодушно одобряться важнейшие правительственные решения.

    Речь Фиделя Кастро продолжалась до темноты. По трибуне перед микрофоном прохаживался белый голубь, на плечо Фиделя то и дело садился другой, и тогда толпа кричала от восторга. Время от времени "хефе максимо" прерывал свою речь и, как бы желая подчеркнуть, кто здесь, в "Колумбии", хозяин, обращался к Камило Сьенфуэгосу: "Правильно я говорю, Камило?" "Вива Камило!"- шумела толпа. Для жителей Гаваны Сьенфуэгос был первым бородачом, которого они увидели вживе (бог-громовержец, спустившийся со Сьерры с автоматом в руках), и Фидель Кастро как будто проверял, не слишком ли гулко эхо этого имени... Об Эрнесто Геваре "хефе максимо" сказал несколько лестных слов, назвав его подлинным героем революции. Впрочем, самого Че Гевары на митинге не было: он приехал в "Колумбию" вечером.

    "Я сопровождал Че Гевару от "Ла Кабаньи" до бывшей главной казармы тирании,- рассказывает капитан Нуньес.- Героический партизан хотел приветствовать своего главнокомандующего. Их встреча произошла спустя несколько месяцев после прощания в Сьерра-Маэстре, когда Че начал свой поход к центру страны. Че консультируется с Фиделем о своих обязанностях на новом посту".

    Пост коменданта крепости-тюрьмы вовсе не был таким уж незначительным. Помимо важного стратегического положения в столице (недаром Фульхенсио Батиста вверил ключи от "Кабаньи" своему родичу), крепость была подходящим местом для того, чтобы там без помех могло вершиться революционное правосудие. Надежный гарнизон "из серьезных парней", внушительные стены, полная недосягаемость для прессы и вообще любых наблюдателей извне... нужен был несгибаемый, твердокаменный революционер, который сумел бы оградить революционные трибуналы от всякого вмешательства в их работу.

    А работа предстояла немалая. Еще в горах был разработан "Закон о военных контрреволюционных преступлениях", согласно которому перед трибуналом должны были предстать те военнослужащие, которые совершали злодеяния во время войны. И армии было прекрасно известно содержание этого закона: недаром генералы, шедшие на контакт с герильей, требовали гарантий для военных, которые не запятнали свой мундир зверствами против партизан и мирного населения. Их это волновало уже тогда. Однако об этой новой роли, которую согласился взять на себя главный идеолог герильи, известно было лишь тем, кому об этом положено знать. Гавана с любопытством присматривалась к молодым триумфаторам. Романтическая бледность загадочного аргентинца и его рука на черной перевязи - это выделяло его среди смуглых бородачей, навевало мысль о какой-то загадочной тайне. Девушки находили, что Че Гевара очень красив: у него такой странный, завораживающий взгляд, а когда он улыбается, то становится просто неотразимым. Телевидение и пресса, с азартом принявшиеся осваивать свежий материал, за несколько дней сделали Че Гевару человеком Латинской Америки; Познакомиться со странствующим рыцарем революции счел за честь сенатор из Чили Сальвадор Альенде, назвавший своего аргентинского коллегу "одним из великих борцов Америки". Посыпались письма от людей, знавших Эрнесто Гевару прежде и желавших теперь удостовериться, тот Гевара или не тот.

    "Дорогой Фернандо! Знаю, что у тебя были сомнения в отношении меня, я это или не я, хотя действительно я уже не тот, каким ты меня знал. Много воды утекло с тех пор под моими мостами, и от прежнего астматика и индивидуалиста осталась только астма... Я продолжаю оставаться любителем приключений, хотя теперь мои приключения преследуют правильную цель... Прими братские объятия от Че, ибо таково мое новое имя".

    Бремя славы... Право сказать о себе: "Я это или не я", "я уже не тот",- и рассчитывать не просто на внимание, но на жадный интерес собеседника. Неприличным считается даже намекать на то, что великим людям но чужды подобные побуждения, между тем как великими становятся не оттого, что родились под вифлеемской звездой: великими становятся оттого, что безошибочно выбрали время и место для приложения своих усилии. До Тулона Наполеон руководствовался ординарными соображениями, это открытие завораживает обывателя, не подозревающего о том, что, подобно Наполеону, он тоже носит на плечах вселенную, только в этом тускло освещенном мирке не вибрирует, не пульсирует белый карлик честолюбия: взрыв сверхновой, происшедший на подступах к Тулону, не отменил ординарных соображений, просто они были возведены в степень, величия. И еще к ним прибавилось убеждение, что все идет правильно, что воистину "преследуется правильная цель. Счастливое и опасное заблуждение", ибо осознанная цель никогда не бывает правильной -- во всяком случае, настолько правильной, чтобы об этом стоило хоть кому-нибудь сообщать.

    "Мог ли ты вообразить, что известный тебе любитель поболтать и попить мате превратится в человека, без устали трудящегося на пользу делу?"

    Это из письма Альберто Гранадосу, который все эти годы, надо полагать, тоже не сидел сложа руки: Эрнесто пригласил его поселиться на Кубе, равно как и своего гватемальского друга Патохо, который все еще фотографировал североамериканских туристов в Мехико-сити. И оба они откликнулись на это приглашение.

    Желая сделать сюрприз своему бывшему командиру, командующий сухопутными войсками республики послал в Буэнос-Айрес специальный самолет за родителями Эрнесто Гевары: страна, избавившаяся от тирании, могла позволить себе небольшое излишество. Как уже говорилось выше, дон Эрнесто разволновался, а может быть, и слегка оробел: лететь на остров, опаленный огнем революционной войны,- это ведь не то, что планировать десантную операцию по освобождению сына из плена. И храбрая донья Селия отправилась в Гавану одна: вот неопровержимое доказательство биологической связи матери с сыном, которым не мог не воспользоваться испанский психоаналитик. А ведь по-человечески все было очень просто и ни в каких толкованиях не нуждалось: "старая дама" (так шутливо называл ее в разговорах с Ильдой Эрнесто) умирала от гордости за своего первенца и счастлива была, что в час своего триумфа он про нее не забыл. Она везла сыну вырезки из аргентинских газет, в которых упоминалось его имя: "Эрнесто Гевара, аргентинский врач, романтический герой борьбы за свободу Кубы, рядом с легендарным Фиделем Кастро, как фигура из иных веков, сияет в сердцах и душах свободных народов".

    "Из иных веков" - это должно было понравиться Эрнестино; о его особом отношении к временному пространству, о его ревности к вечности донья Селия, наверное, догадывалась: матери чувствуют подобные вещи, хотя и не всегда умеют выразить их словами. О, как она смотрела на своего неузнаваемого, бородатого, возмужалого сына, когда, обнимая ее за плечи, он говорил ей:

    "Эту страну придется переделать, старушка. Она плохо сделана".

    И донья Селия верила, что ее Чанчо под силу переделать страну, да что там страну - весь континент, и знала, что отныне и до последнего вздоха она будет его верной и ревностной помощницей. Она даже похорошела в этот час: глаза ее горели молодым огнем, движения стали быстры и сухи, сестрой - вот кем она хотела стать своему Эрнестино, революционной сестрой. И ярко красила губы.

    Большое любопытство, должно быть. появилось на лице доньи Селии, когда она знакомилась с очаровательной хозяйкой казематов "Кабаньи" - Алеидой Марч.

    "Юная, прелестная и храбрая! - так, если верить нашей житийной литературе, отозвалась о новой подруге сына любящая мать.- А как же Ильда?"

    "Ильде я сообщил, она отнеслась с пониманием к случившемуся, согласилась оставить нам Ильдиту..."

    И одной фразой автор подводит под этой неспокойной темой благостную черту:

    "У нее (то есть у Ильды Гадеа) были свои интереса и друзья".

    Увы, все это разрешилось не так легко и просто: никаких интересов, помимо Эрнесто, у Ильды не было. Женщина по латиноамериканским меркам уже немолодая, она не могла и не хотела начинать новую жизнь - и, естественно, прилетела с дочкой к своему мужу. Случилось это 21 января... Сальгадо тоже отмахивается от мелких житейских проблем, совершенно не интересных для правоверного фрейдиста: "Ильда и Ильдита приехали на Кубу. Че устроил их судьбу". И весь разговор, очень по-европейски. Но Ильда совсем не за этим приехала к мужу. Чтобы все понять, ей достаточно было бросить взгляд на молодую секретаршу Эрнесто: Алеида была в положении и очень этого стеснялась. Между Ильдой и Эрнесто состоялся тяжелый разговор, о содержании которого нетрудно догадаться.

    "Лучше бы меня убили в бою",- видя мое горе, сказал Эрнесто. Я быстро взглянула на него и ничего не ответила". Возможно, ей вспомнился давний разговор в Гватемале, когда на митинге они с Эрнесто увидели важного правительственного чиновника, которого нежно держала под руку молоденькая красотка.

    "Почему это он гуляет с другой женщиной?" - возмутился Эрнесто.

    "Ну, может быть, у него проблемы с женой",-лукаво ответила ему Ильда.

    Эрнесто пожал плечами:

    "Я понимаю, если бы он оставил жену ради думающей женщины вроде тебя. Но менять одну смазливую мордашку на другую-для политика это несерьезно".

    Можно, конечно, предположить, что Ильда этот разговор не то что выдумала, но представила себе очень живо, такие вещи с авторами воспоминаний случаются. Но нужно знать Эрнесто с его настойчивой требовательностью к жизни. Как верно заметил один из мучеников боливийской герильи, "Че любил жизнь такою, какой, по его мнению, она должна была быть". И вряд ли Ильда стала бы набирать очки ("думающая женщина") таким простым способом: она любила Эрнесто, была ему верной женой и эту свою репутацию не променяла бы ни на какую другую.

    Законы революционного времени позволяли быстро решать и но такие запутанные дела, как развод, однако Че Геваре пришлось ждать четыре месяца: Ильда своих прав уступать не хотела.

    Есть хорошая фотография, сделанная 15 февраля того же, 1959 года на дне рождения маленькой Ильды Беатрис: мать, держа на коленях дочку, с горестным укором смотрит на Че Гевару, дочка тоже глядит на него - пытливо и недоверчиво: этого бородатого солдата, даже за столом не снимающего черный берет, она воспринимает как отца только с материнских слов. Че Гевара чувствует себя неловко: взгляд его уклончив, губы сложены так, как будто он что-то беззаботно насвистывает, поза случайно забежавшего гостя. А женщины, толпящиеся вокруг, смотрят на него с затаенным любопытством и притворным весельем... До конца мая Ильда не теряла надежды. Как, должно быть, встрепенулось ее сердце, когда, давая интервью перед телекамерой, Эрнесто сказал:

    "В Гватемале меня преследовали, арестовали мою жену, выслали ее на границу с Мексикой..."

    Да никто его не преследовал в Гватемале, он сам себя преследовал всю жизнь. Но дело было не в этом:

    Эрнесто назвал ее женой, значит, не все еще потеряно...

    Че Гевара действительно устроил судьбу Ильды на Кубе: она получила работу в престижном и весьма влиятельном Институте аграрной реформы (ИНРА), в том же здании, где работал и сам Эрнесто, только его кабинет находился на восьмом этаже, а ее жилищная комиссия - на четвертом. Иногда Ильда брала и собой на работу Беатрис - и приводила на восьмой этаж, поиграть у отца в приемной. Надо отдать должное Че Геваре: к девочке он относился с отцовской нежностью, и она тоже к нему привязалась. Свадьба его с Алеидой состоялась лишь второго июня, на церемонии присутствовали команданте Рауль Кастро и его жена Вильма Эспин. Брак оказался счастливым: за пять лет супружеской жизни Алеида подарила своему мужу двух дочек и двух сыновей.

    Комендантская служба в "Ла Кабанье" не приносила Че Геваре особых радостей: в течение трех месяцев в крепости непрерывно заседали революционные трибуналы. рассматривавшие дела о военных контрреволюционных преступлениях, и ему как коменданту приходилось подписывать смертные приговоры. Приводил их в исполнение Умберто Родригес, выполнивший эти печальные обязанности в отряде Че со времен "Эль Омбрито". Позднее, впрочем, этот надежный человек совершил загадочный поступок, которому Че не даст объяснения:

    Умберто по собственной инициативе застрелил одного заключенного и, прихватив с собой второго, бежал в Майами. "Революционный суд над палачами народа,- убежденно пишет Фунг Талия,- ликвидировал буржуазные кодексы и буржуазное судопроизводство, имея в виду пресловутую "автономия судебной власти", основанную на так называемом разделении властей по Локку-Монтескье. Судебная власть как вершитель правосудия превратилась в орган революционной власти, потеряв функцию поддержки и воспроизведения буржуазной системы". Нам, рассматривающим разделение властей как прекрасную цель, пока еще не достигнутую, этот логический пассаж покажется, по меньшей мере, сомнительным, и это естественно: век нетерпимости на исходе, а тогда, в пятьдесят девятом, он приближался к своей кульминации.

    В нашей тогдашней литературе отмечалось, что революционные трибуналы в "Кабанье" заседают с приглашением адвокатов и свидетелей, в присутствии журналистов, иногда даже шла прямая трансляция по телевидению.

    "Почти все обвиняемые признавали себя виновными".

    Рассказывает Рауль Кастро:

    "Впервые в истории Кубы стали расстреливать преступников - тех, кто убивал и пытал людей. И практически весь народ был согласен с этим. Ведь такой справедливости на Кубе не видели за всю ее историю, включая войну за независимость". Введение высшей меры, слияние судебной и исполнительной властей представлялись тогда факторами правового прогресса, из этого исходил и Че Гевара, исполнявший свой суровый революционный долг.

    Вряд ли соответствует истине утверждение Дэниэля Джеймса, что Че Гевара по собственной инициативе "методично уничтожил предреволюционную кубинскую армию в кровавой бане, которую он начал после триумфа повстанцев Кастро в 1959 году": не мог иностранец начать на Кубе "кровавую баню", кубинское гражданство Гевара получил лишь в феврале, а о том, что латиноамериканцы, и в частности кубинцы, относятся к гражданству серьезно, свидетельствует тот факт, что за всю историю Кубы до Че Гевары такой чести был удостоен лишь один человек, доминиканец, один из вождей войны за независимость Кубы. Разумеется, в том, что угрюмое дело поручено иностранцу. не имеющему на Кубе родовых корней, была своя логика, однако Че Гевара вовсе не горел желанием войти в историю в качестве "черного человека герильи", он предпочел бы не превращать живую плоть в мертвую, а переделывать ее, перекраивать, чтобы она быстрее жила. Но таково было поручение революции, и Че Гевара выполнял его истово и усердно, с полной уверенностью в своей правоте.

    "Расстрелы? Да, мы расстреливали, расстреливаем и будем расстреливать, пока это нужно,- скажет он через шесть лет на Генеральной Ассамблее ООН.- Наша борьба - это борьба не на жизнь, а на смерть. Мы знаем, каков был бы результат проигранной нами битвы, теперь и они должны узнать, каков результат битвы, проигранной ими на Кубе".

    Рикардо Рохо, посетивший Гавану в те первые месяцы, навестил своего приятеля в "Кабанье"-и опять, в который раз, застал его новым, неожиданным: буржуазная пресса изображала его злобным, пышущим лютой ненавистью убийцей, а команданте Че оказался спокойным, трезвым, рассудительным и даже - вот чудо! - научившимся сочувственно выслушивать оппонента. Какие только речи не звучали под сводами "Кабаньи"! А потом человека уводили в дальний бастион - и наступала тишина. Беседа двух приятелей была продолжительной: забрались в глубины истории, поговорили о сегодняшнем дне Латинской Америки, о корнях варварства и нищеты. Для Че Гевары все зло крылось в империализме янки:

    щупальца, присосавшиеся к телу Трех Америк, нужно было обрубить. На спор он идти не хотел, а возражения слушал молча, с терпеливой улыбкой, словно лепет ребенка или больного...

    В Майами, который до триумфа революции был центром поддержки герильи, а теперь стал местом, где собирались антикастровские беглецы, рассказывали, что Че Гевара очень неохотно подписывает смертные приговоры и сердится, когда ему дают понять, что подпись неразборчива. И будто бы однажды, после утверждения смертного приговора капитану Кастиньо, Че Гевара приказал погасить в кабинете свет, выставил на стол бутылку "Кьянти" и, пригласив одного из своих подчиненных составить компанию, сделался вдруг необыкновенно словоохотливым.

    "Я знаю, что мне не жить в этой стране: когда начнется бунт, с меня же первого сдерут шкуру. Фидель, если дадут ему говорить, их убедит, Рауля зарежут без промедления, потому что он невыносим, и Альмейду уложат сами же негры. А меня-ясно, что меня провезут в клетке по Прадо и кинут акулам. Нет, в самом деле, я выходил сегодня на скалы и видел внизу одну, огромную, она как будто меня поджидала. Ненавижу военных с тех пор, как меня объявили негодным..."

    Концовка подвела рассказчика: никак, ни при каких условиях Эрнесто Гевара не мог произнести такую фразу, переводящую его претензии к военному сословию из идеального в личностный ряд. А значит, сомнительно и все остальное: этот анекдот служит лишь доказательством того, что люди в Майами питали к Че Геваре особую, сосредоточенную ненависть и, лелея планы сладкой мести, действительно готовили для него особую казнь.

    Печать и телевидение, находившиеся на Кубе в те времена в частных руках, называли Че Гевару агентом Москвы и требовали, чтобы он прекратил проливать кубинскую кровь. Доставалось и Раулю, который, подобно Геваре, вершил революционный суд на другом конце острова, в крепости "Монкада". Кампания против Рауля и Че носила такой яростный характер, что как-то раз на пресс-конференции Фидель Кастро в сердцах сказал журналистам:

    "Если бы вы так воевали против Батисты... хоть один месяц!"

    21 января у Президентского дворца состоялся массовый митинг поддержки революционного правосудия. Жители Гаваны пришли на этот митинг с заранее заготовленными плакатами. "Потряси ветку, Фидель!"- такова была подпись под рисунком, изображающим дерево с раскидистой кроной, из которой на землю сыплются мелкие, как гусеницы, контрреволюционеры. Фидель Кастро произнес страстную речь, начинавшуюся словами:

    "Я не обязан отдавать отчет..."

    В ней говорилось о том, что не имеют морального права на протест против казней военных преступников те, кто виновен в Хиросиме. По свидетельству Нуньеса, во время речи из толпы слышались одобрительные выкрики: "Потряси дерево, Фидель, и оставь ветку для Рауля!"

    Когда Фидель Кастро обратился к собравшимся с вопросом, согласны ли они с тем, чтобы Рауль стал его заместителем в руководстве "Движения-26", толпа ответила единодушным "Да!". Так родился феномен народного голосования: в дальнейшем Фидель Кастро неоднократно прибегал к этому методу одобрения наиболее важных решений революционного руководства страны. Именно в этот день, видимо, под впечатлением единодушного народного голосования, премьер Хосе Миро Кардона заявил о том, что подает в отставку.

    7 февраля в статью XII отмененной Батистой конституции 1940 года было внесено дополнение о том, что гражданами Кубы становятся "те иностранные граждане, которые сражались против диктатуры в рядах Повстанческой армии в течение двух или более лет и при этом по крайней мере год носили звание команданте". На Кубе был лишь один иностранец, чья биография соответствовала этим требованиям. И через два дня в специальном декрете президент Уррутиа провозгласил Эрнесто Че Гевару гражданином республики со всеми правами коренного кубинца. Выступая по гаванскому телевидению, Че Гевара поблагодарил кубинский народ за оказанную ему высокую честь и изложил свои взгляды на будущее, ожидающее его новую родину. "На Кубе мы являемся рабами сахарного тростника, который, подобно пуповине, привязывает нас к североамериканскому рынку"... Надо думать, не одно сердце вздрогнули, когда бледнолицый команданте с чужеземным акцентом произнес это слово: "Мы". Даже самые проницательные люди, которым все заранее ясно, вряд ли могли догадаться, почему выступление нового гражданина Кубы носит сугубо экономический характер: именно Эрнесто Че Геваре будет доверено социалистическое переустройство экономики страны.

    Впрочем, слова "социализм, социалистический" были тогда на Кубе еще не в ходу: в обращении к нации ветераны Монкады заявили о том, что целью "Движения 26 июля" является "всеобщая и окончательная социальная справедливость", основанная на экономических и промышленных достижениях, путем осуществления согласованного и совершенного плана, который явится плодом трудолюбивого и продуманного изучения".

    Нам, с высоты нашего горького опыта, в самом сочетании слов "окончательная справедливость" видится что-то тревожное, но молодым ветеранам Монкады такого рода тревога была еще не знакома. Мало смущало их и то, что план переустройства экономики еще не разработан, его созданию должно предшествовать "трудолюбивое и продуманное изучение" того, что имеется. Зачем же медлить, когда все ясно? Перераспределение земли, капитала, вообще собственности - вот столбовая дорога к полной и окончательной справедливости.

    И мы, тогдашние мы, с пониманием и живейшим сочувствием относились к нетерпению кубинских бородачей. "Теперь они стали старше, теперь они пришли к власти,-писал о новых кубинских лидерах один из наших журналистов.- И логика борьбы, логика революции обязывает их действовать сейчас же, сразу, не дожидаясь, пока будет разработан "согласованный и совершенный план".

    И самым активным, самым запальчивым сторонником обязывающей логики революции", принуждающей к немедленной ломке старого механизма, принципы действия и устройство которого ясны лишь в общих чертах, самым нетерпеливым из бородачей был Че Гевара. Когда по поручению премьер-министра Фиделя Кастро Фелипе Пасос, президент Национального банка, и Рехино Боти, министр экономики, разработали программу хозяйственного развития Кубы, рассчитанную на десять лет, Че Гевара пришел в исступление: "На десять лет? Невозможно, Фидель! Мы не успеем. Они умрут, Фидель! Поверь мне, что все они умрут. Пойми, я медик и разбираюсь в этом. Из истощенных детей Сьерра-Маэстры не останется ни одного!"

    Отчаяние его было настолько велико и искренне, что нельзя было ему не поверить: детям Сьерра-Маэстры угрожает страшная участь, и поэтому нужно спешить. Все революции мира идут под аккомпанемент взволнованных возгласов: "Скорее! Сейчас же! Немедля! В кратчайшие сроки!" Неистребимо стремление смертного уместить всю историю человечества в рамки собственной жизни. 16 февраля Фидель Кастро приступил к выполнению обязанностей главы правительства. В своей первой речи он призвал министров к личной скромности и к самоограничению:

    "Революционер сумеет быть счастлив в коммунальной квартире, ложась спать на кушетку с ящиком для постельного белья. Ему достаточно одного блюда из маланги или картошки: он их находит изысканнее манны небесной. Он может роскошно жить на сорок сентаво в день".

    Первые декреты правительства Кастро были направлены на улучшение материального положения горожан: снижены были тарифы на электроэнергию, плата за пользование телефоном, вдвое уменьшена квартплата для городской бедноты, снижены цены на медикаменты. Цель этих мероприятий была ясна: горожане, основные участники уличных митингов и народных ассамблей, должны были почувствовать реальные изменения к лучшему. Ради этого стоило даже пойти на конфликт с северным соседом: "Кубан электрик компани" осталась очень недовольна таким ходом событий.

    Были и другие неприятные последствия этих решений, проявившиеся не сразу: начался отлив капиталов из сферы коммунального обслуживания, что привело к массовым увольнениям.

    Новое правительство закрыло публичные дома и игорные притоны, что, естественно, сократило приток туристов и валютные поступления, но такого рода издержки были конечно же неизбежны.

    "Подобно артиллерийской батарее, огонь которой направлен на устаревшие буржуазные привычки и капиталистические структуры,- с энтузиазмом пишет Антонио Нуньес Хименес,- Совет министров, возглавляемый главнокомандующим, начал выстреливать законы, декреты и указы, выбивающие почву из-под ног у эксплуататоров, которые стремились выжить, рядясь порой в революционные одежды..."

    Че Гевара не участвовал во всей этой деятельности нового правительства. Не было его даже на первом расширенном заседании Совета министров с участием командиров Повстанческой армии: Че Гевару представлял капитан Нуньес. Отсутствие коменданта "Кабаньи" не ускользнуло от внимания газетчиков: в печати появились предположения, что Че Гевара сам стал жертвой чистки, что его держат в изоляции. Ходили слухи, что Че Гевара крайне неприязненно отнесся к намерению Фиделя Кастро посетить США и открыто заявил, что эта поездка компрометирует "Движение 26 июля".

    О том, что по отношению к Фиделю Че Гевара находился в оппозиции слева, мы уже говорили выше, равно как и о ревнивом его внимании к североамериканским контактам верховного вождя. Фидель не мог не считаться с этой критикой слева, но отвечать тем же ему мешало правило, согласно которому у революции не может быть противников с левого фланга (только союзники): следовательно, для ответной критики Че Гевара был недосягаем. На эту особенность революционных движений XX века приходилось наталкиваться и нам. Что же касается исчезновения Че с политической арены в такой ответственный момент, то оно было связано с состоянием его здоровья.

    "25 месяцев войны в Сьерре, месяцы голода и лишений, недосып, трудности похода по равнине Лас-Вильяс не могли не сказаться,- пишет Ильда Гадеа.- У Эрнесто в одном легком развился туберкулезный процесс".

    В день присяги правительства Кастро Эрнесто находился в госпитале. Он исхудал настолько, что, по его собственным словам, похож был па мексиканского комика Кантипфласа. К туберкулезу добавлялись непрекращающиеся приступы астмы и истощение нервной системы, одной из причин которого была запутанность его семейных дел.

    По рекомендации врачей Че перебрался из "Ла Кабаньи" в небольшой коттедж в фешенебельном пригороде Гаваны, известном под названием Тарара. Коттедж принадлежал раньше какому-то сановнику Батисты и был не самым роскошным среди дворцов, выстроившихся вдоль просторного пляжа Тарары и носивших имена сиятельных содержанок: "Лолита", "Росита", "Карменсита" и так далее. Все эти виллы и особняки отличались бесстыдной пышностью, даже стены ванных комнат в них были обиты плюшем, на пляже перед их окнами были разбиты посреди песка цветущие лужайки, выстроены бассейны с морской водой...

    Когда газетчики узнали, где находится грозный комендант "Кабаньи", радости их не было предела: вот оно, лицемерие новых вождей, вот чего стоят их призывы жить в коммуналке на сорок сентаво в день. Прочитав одно из сообщений на эту тему, Че сделал письменное разъяснение:

    "Тарара, 10 марта 1959 года Товарищу Карлосу Франки, директору газеты "Революсьон",

    Гавана. Товарищ Франки!

    В журнале "Картелес", в разделе "Следом за сообщением", который ведет Антопио Льяно Монтес, я увидел заметку, которая меня заинтересовала, поскольку затрагивает мою революционную честь следующей, внешне безобидной, фразой: "Команданте Гевара выбрал себе резиденцию в Тараре..."

    Разъясняю читателям "Революсьон", что я болен и что свою болезнь я приобрел не в игорных домах и не в ночных кабаре, а работая на пределе своих физических возможностей во имя революции.

    Врачи рекомендовали мне уединение для восстановления сил, и, поскольку мое жалованье офицера Повстанческой армии, составляющее 125 песо в месяц, не позволяет снять помещение, достаточно просторное, чтобы разместить всех людей, которые должны со мной находиться, мне был предоставлен дом, принадлежавший ранее одному из деятелей бывшего режима. Эта вилла, при том что я выбрал наиболее скромную, действительно роскошна, и это может задевать общественность. Обещаю сеньору Льяно Монтесу и всему народу Кубы, что освобожу ее, как только поправлюсь".

    Письмо написано в сдеражанной манере, с достоинством, без гнева и возмущения, о которых свидетельствует капитан Нуньес: "Как же разгневан был Че, когда один реакционный писака опубликовал лживое сообщение о том, что он якобы отдыхал на такой вилле!"

    "Якобы отдыхал..." Благородное стремление капитана Нуньеса к улучшению фактов, к их очистке от нежелательных обертонов понятно, однако именно с таких крохотных "якобы" и начинается порою долгий путь, ведущий к печальному тупику.



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com