Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 11

    Именно в Тараре в обстановке строгой секретности небольшая группа особо доверенных лиц, в которую входили Че Гевара, Вильма Эспин и Антонио Нуньес Хименес, по поручению премьер-министра готовила проект закона об аграрной реформе. Сам Фидель Кастро в этой работе не участвовал. Когда проект был готов, его передали на отшлифовку в министрество революционного законодательства, и 17 мая 1959 года в Сьерра-Маэстре состоялось торжественное заседание Совета министров, на котором закон был принят, и "Радио Ребельде" оповестило об этом страну.

    Кубинские крестьяне, еще во время герильи привыкшие к мысли о том, что вслед за победой начнется перераспределение земли, с нетерпением ждали этого часа. Кое-где, в зонах, достаточно долго находившихся под контролем Повстанческой армии, перераспределение уже свершилось, и крестьяне давали отпор всем попыткам вернуть землю прежним владельцам. Из-за этого и произошли первые серьезные столкновения между премьер-министром и президентом: доктор Уррутиа считал, что любой передел земли до принятия соответствующего закона есть произвол, а командиры Повстанческой армии, которые сами этот передел проводили, не желали и слышать о восстановлении прежнего порядка и апеллировали к "хефе максимо". В законе от 17 мая были воплощены основные идеи, которые отстаивал Че Гевара. Все поместья свыше четырехсот гектаров подлежали экспроприации; изъятые земли безвозмездно распределялись среди безземельных и малоземельных крестьян, их бывшие владельцы получали возмещение государственными бонами - по расценкам 1936 года, поскольку именно с этой объявленной стоимости землевладельцы платили налоги вот уже двадцать три года. Боны обеспечивали держателям 4,5 процента годовых и погашаться должны были в течение двадцати лет. Именно так, по утверждению Че Гевары, решил земельный вопрос в Японии генерал Дуглас Макар-тур, когда возглавлял там оккупационную администрацию США.

    "Эти гринго - не дураки. Они покончили в Японии с латифундиями, перевели туда капиталы - и теперь получают прибыли. Нет, они не дураки".

    Собственно, наш, советский Декрет о земле, предусматривавший немедленную конфискацию помещичьих имений целиком, со всем инвентарем и без всякого выкупа, был куда радикальнее. Но апеллировать к советскому опыту в то время на Кубе не было принято. Впрочем, для Че Гевары закон от 17 мая был лишь первым шагом к окончательному решению земельного вопроса. "На первых порах надо удовлетворить минимальные требования крестьян, выражающиеся в вековой тоске но земле, которую они хотят обрабатывать. А далее, используя духовный подъем военного времени, когда братство людей получает наиболее полное выражение, следует стимулировать все формы кооперирования, насколько позволяет уровень сознательности..."

    Помимо духовного подъема военного времени, который не успел еще миновать, Че рассчитывал также и на то, что чувство собственности у кубинских батраков и арендаторов (а их на острове было больше, чем крестьян, владевших землей) не слишком развито, а потому их легко убедить, что объединение выгоднее. Правда, о перспективе коллективизации в тексте закона упоминалось лишь единожды - в форме пожелания. Да и это пожелание. как рассказывает капитан Нуньес, было вписано Фиделем Кастро в последнюю минуту, когда вертолет уже вез его в Сьерра-Маэстру на торжественное заседание правительства.

    Но даже на первом этапе проведение реформы обещало сложности. И дело было не только в том, что владельцы латифундий не могли смириться с тем, что вместо земель им раздадут долгосрочные облигации. В списке подлежавших экспроприации латифундий первое место занимали два десятка сентралей, обеспечивавших 82 процента экспорта сахара, а значит, и солидную часть валютных поступлений страны. Причем одиннадцать из них, далеко не самые мелкие, принадлежали североамериканским компаниям. Фидель Кастро предупреждал:

    "Когда мы возьмем под контроль сахарные сентрали, североамериканцы завопят во весь голос, контрреволюционная кампания достигнет своего апогея, возмущение прессы и радио поднимется до стратосферных высот, к их услугам будут все трусы, все дезертиры. Следует знать об этом, чтобы события никого не застали врасплох ".

    Потому решено было до конца 1959 года не трогать плантации сахарного тростника. Первый удар приняли на себя скотоводы: под экспроприацию подпадали восемь тысяч ферм, на лугах которых разгуливали три миллиона голов крупного рогатого скота (все поголовье составляло тогда пять миллионов, стадо не бедное, и это давало Фиделю Кастро основания надеяться, что со временем Куба станет солидным экспортером мяса).

    С детским изумлением описывает капитан Нуньес богатое скотоводческое поместье, куда он прибыл как директор Национального института аграрной реформы (ИНРА) с целью обследования и подготовки к экспроприации:

    "Удивительная по красоте каменная стена, напоминающая бастионы средневековых испанских крепостей...

    Огромный сад, освещенный старинными бронзовыми фонарями... Залы, наполненные драгоценностями древних династий Поднебесной империи... На стенах - росписи, свидетельствующие о феодальной мании величия их владельца, в то время как живущие рядом несчастные гуахирос влачат жалкое существование в хижинах, крытых пальмовым листом..."

    Капитан Антонио Нуньес Хименес - видный ученый, автор классической "Географии Кубы", которая из-за ее антиимпериалистической направленности так и не была издана во времена Батисты, и тем не менее в том, что касается сокровищ Поднебесной империи, он, должно быть, увлекся, немного преувеличил: скотоводы Кубы были и в самом деле не бедняками, но их богатство имело свои пределы.

    Реакция обитателей "дворянских гнезд" не заставила себя ждать. Ассоциация скотоводов провинции Камагуэй опубликовала предостерегающее заявление: "Резкое изменение экономической системы страны повлечет за собой остановку всего хозяйственного механизма с неизбежными последствиями голода и нищеты. Подобная остановка ни в коей мере не явится результатом действий экономически состоятельных классов, а будет очевидным следствием принятого закона..." Скрытую в этом тексте угрозу нетрудно было расшифровать.

    Крестьяне встречали уполномоченных ИНРА с энтузиазмом: для них это были вестники справедливости. По всей Кубе деревенская молодежь распевала частушки:

    "Вот пришел команданте - и приказал их прикрыть..." На дверях крестьянских хижин можно было увидеть надпись: "Это твой дом, Фидель!" К слову сказать, премьер-министр вел в те времена кочевую жизнь, не ночуя дважды на одном и том же месте, никто не мог в точности знать, где он в данный момент находится, а связь с ним можно было поддерживать через усадьбу Кохимар.

    Для ускорения аграрной реформы страна была разделена на зоны сельскохозяйственного развития, во главе которых стояли инспектора ИНРА.

    "Руководители зон,- учил президент ИНРА Фидель Кастро,- это должны быть люди, умеющие даже воевать. У них больше власти, чем у военных комиссаров. Эта практически безграничная власть требует, чтобы ее умели применять, и применять хорошо". Видимо, не всегда и не у всех это получалось, потому что Фидель Кастро предостерегал: нельзя выселять хозяев из поместий, нельзя их оскорблять и запугивать; недопустимо, когда уполномоченный ИНРА, попав в поместье, располагается в спальне хозяина и ведет себя при этом, как властелин мира.

    Первоначально Институт аграрной реформы занимался лишь инспекцией поместий и разбором конфликтов, неизбежно возникавших при переделе земли. Однако постепенно сфера действий ИНРА расширялась: пришлось заняться строительством домов для переселенцев, переработкой сельскохозяйственной продукции, производством инвентаря и, естественно, планированием и финансами. Так ИНРА, к огромной радости директора Нуньеса, стал подменять собою правительство. И Фидель Кастро, которому все труднее было находить общий язык с президентом Уррутиа и с умеренными министрами своего кабинета, всячески содействовал такому развитию событий. Газеты "Авансе" и "Диарио до ла Марина", выражавшие интересы землевладельцев, убеждали своих читателей, что ИНРА берет на себя слишком много и что страной фактически руководят два человека: команданте Кастро и капитан Нуньес.

    Че Гевара, по-прежнему числившийся комендантом крепости Кабанья и не занимавший никаких правительственных постов, был непременным участником совещаний ИНРА, проходивших, как правило, за закрытыми дверьми. Такая "революция в революции", уплотнявшая время и позволявшая одним и тем же людям принимать решения и распоряжаться их исполнением, ему очень нравилась: "На этого резвого и трудного ребенка, чье имя сокращенно обозначалось ИНРА, авторы социальных доктрин и почтенных теорий о народных финансах, недоступных невежественным партизанам, вначале смотрели по-отечески ласково и нежно. Но ИНРА двигался вперед, подобно трактору или танку (он являлся одновременно и тем и другим), сметая на своем пути ограды латифундий, утверждая новые принципы землепользования".

    Сопротивление землевладельцев все чаще принимало вооруженную форму. В горах Эскамбрая (где сам воздух, должно быть, располагал к мятежу) появился отряд "альсадос", бунтовщиков, этот отряд, состоявший из помещичьих сыновей, насчитывал около пятисот человек, число для Кубы нешуточное: почти половина Повстанческой армии времен выхода на равнину. И тон выступлений Фиделя Кастро на совещаниях ИНРА все более ужесточался. Если вначале "хефе максимо" колебался, не оставить ли, в отступление от закона, в некоторых поместьях по тысяче гектаров земли, то вскоре эти сомнения были отброшены: "Те, кому мы великодушно оставили шестьсот га, не заслуживают, как я полагаю, даже шестидесяти. Думаю, что эти прожженные реакционеры заслуживают лишь того, чтобы их посадили в тюрьму и кормили".

    Посол США Бонсал, сделавший запрос, не предвидится ли замедление хода аграрной реформы, получил от Фиделя Кастро отрицательный ответ и был отозван с Кубы. Тем самым Вашингтон давал понять, что судьба сахарных сентралсй "Кьюбан Эмерикен Шугар" и "Атлантико дель Гольфо", час которых приближался, беспокоит Соединенные Штаты, и обещал Фиделю Кастро серьезные осложнения.

    В то время полки магазинов Гаваны были еще завалены товарами североамериканского производства: продавая Соединенным Штатам сахар, патоку, мед и табак, Куба ввозила из США практически все, от бритвенных лезвий до автомобилей, любой предмет обихода можно было выписать из Штатов по каталогу с картинками, и нетрудно было предвидеть, что конфронтация подведет под этим изобилием черту. Необходимо было искать новых торговых партнеров, а времени до конца года, до урочного часа сахарных сентралей оставалось все меньше. В первые полгода революции ходили слухи, что Куба сосредоточится на укреплении торговых связей с братскими латиноамериканскими странами и все необходимое будет получать от них. Действительно, во время визита на Кубу экс-президента Мексики Карденаса шел разговор о "треугольнике Мексика - Куба - Венесуэла", который мог бы стать ядром будущего общего рынка Испаноамерики: благоприятные кредиты, справедливые цены, совместные экономические проекты... Все это так и осталось на уровне благих намерений: Мексика и Венесуэла не имели представления, какой курс возьмет новая Куба, и не решились в такой неясной обстановке связать себя обязательствами. Оставалось три пути: партнерство с Западной Европой, с социалистическим блоком и со странами афро-азиатского региона. Первый вариант был сочтен малоперспективным: сомнительно, чтобы западноевропейские страны пошли на широкое развитие связей с Кубой - в пику Соединенным Штатам, игра в данном случае для них не стоила свеч. Второй, социалистический вариант далеко не всем в окружении Кастро казался тогда очевидным, он мог привести к отчуждению латиноамериканских соседей...

    Че Гевара предлагал афро-азиатский путь: его убежденность в том, что весь мир похож на Кубу, основывалась главным образом на событиях и процессах, происходивших в третьем мире. Египет, совсем недавно с честью вышедший из Суэцкого кризиса, Алжир, ведущий революционную войну, вообще вся Африка, находящаяся на пороге деколонизации,- таков был фон, в который новая Куба вписывалась, по его мнению, самым естественным образом. Так и случилось, что именно он, Че Гевара, комендант столичной крепости, взялся за налаживание первых внешнеэкономических контактов своей новой родины. Кроме того, Че Гевара хотел лично познакомиться с радикальными вождями третьего мира и найти подтверждение своему предположению, что во всемирной деревне назревает глобальная герилья.

    Высказывались, впрочем, догадки, что в дальнее и длительное путешествие с миссией доброй воли Че Гевара отправился не по доброй воле, а по настоянию умеренных руководителей "Движения-26", которых раздражали идеологические претензии аргентинца. Как бы то ни было, 12 июня, оставив молодую жену через десять дней после свадьбы, команданте Гевара отбыл в Старый Свет с поручением предъявить миру новый облик кубинской революции и найти серьезных торговых партнеров. Он посетил Египет, Судан, Марокко, Пакистан, Индию, Бирму, Индонезию, Цейлон, Японию, Югославию и из Испании вернулся на Кубу, пробыв в отъезде почти три месяца.

    Своей пестротой третий мир несколько разочаровал Че Гевару. Насеровский Египет, королевское Марокко, Бирма, еще не дожившая до социалистической программы генерала Не Вина, конфликтующий с Индией Пакистан, Япония, вышедшая на взлетную полосу неудержимого экономического роста,- необходимо было мощное усилие воображения, чтобы вписать эти страны в какой-то общемировой процесс. К перспективам развития торговли с далекой Кубой руководители этих стран относились сочувственно, однако традиционные статьи кубинского экспорта - сахар и табак - большого интереса у них не вызывали, и вообще они были большей частью озабочены своими собственными проблемами. Че Гевара настойчиво искал следы аграрной герильи, напоминающей Сьерра-Маэстру, в его сердце живой отклик находили воспоминания индонезийского министра обороны Субандрио и президента Югославии Тито. Борьба индонезийцев против голландцев казалась ему более похожей на кубинскую революционную войну, а партизанская эпопея Югославии поразила его своим размахом, и он не мог не отметить, что жестокость гитлеровцев многократно превосходила ту, за которую ныне расплачивались офицеры Батисты.

    Из Югославии, на которую многие в окружении Кастро возлагали большие надежды (причем не только как на потенциального торгового партнера, но и как на эталон развития), Че Гевара привез следующий доклад: "Все коллективы Югославии, будь то крестьянские или индустриальные, управляются по принципу так называемого самоуправления. Внутри общего плана, достаточно определенного в своей итоговой части, но не по линии конкретного развития, предприятия борются между собой за национальный рынок в точности как капиталистические предприятия... В общих чертах можно сказать, что югославское общество представляет собой общество капиталистического предпринимательства при социалистическом распределении благ... Ставить окончательный диагноз, высказывать мнение об этом общественном укладе с моей стороны было бы рискованно, особенно потому, что я не знаком лично с ортодоксальными положениями коммунизма, принятого в странах Варшавского пакта, в котором Югославия не участвует... Однако думаю, что этот путь для нас опасен, поскольку конкуренция между предприятиями, производящими одинаковые товары, приводит к искажению того, что, возможно, и является духом социализма".

    В обсуждении своих внутрисоюзных дел мы часто склоняемся к тому, что наша позднефеодальная система управления хозяйством явилась плодом если не злого умысла, то, во всяком случае, серии тяжких ошибок и просчетов недобросовестных людей. Но вот перед нами честный, искренний революционер, он не совершил еще никаких промахов, привязывающих его к административно-командной модели (это у Че Гевары еще впереди), и тем не менее делает выбор в пользу тотальной централизации и тотального планирования. Чем же не приглянулась идеологу герильи югославская модель?

    Да тем, что она не отличалась, по его разумению, от капитализма, а потому не могла служить основой для революционной переделки жизни, для кардинального ускорения прогресса. Даже внешние приметы жизни в Югославии были сходны с теми, которые он помнил, скажем, по Мексике: те же витрины, та же реклама, те же одежды, та же разноголосица вкусов и мнений... Нет, это не революционная быстрина, это не главное течение истории: конкуренция - тот же естественный отбор, он может длиться столетиями, не предусматривая скачка эпох. Че Гевара искал для своей новой родины иную модель - такую, которая сразу и резко ускорила бы ее развитие. Сразу и резко - значит, на протяжении жизни одного поколения (как у нас принято было до недавнего времени говорить), а для Че Гевары это означало - на протяжении его собственной жизни. Да только ли для него одного? "Клячу истории загоним!" - не заключен ли в этом некий (весьма широко распространенный) мировоззренческий изъян? Ведь, если вдуматься, это какой-то апокалипсический бред, паранойя, мания величия смертного, вообразившего, что он сумел - всего-навсего! - оседлать Время. Все Робеспьеры мира на вершине жизни своей вступают в конфликт с Временем, они воображают, что перешли в особое, уплотненное, искривленное Время, им начинает казаться, что не минуты, а эпохи несутся вскачь: одна эпоха кончилась вчера, вторая начинается завтра, сегодня - переходный период, имеющий, разумеется, непреходящее, универсальное историческое значение, а то, что происходило месяц назад,- это уже глубокое прошлое. Все это было бы даже трогательно, если бы этот их внутренний и сугубо личный конфликт не приводил к насилию над внешней жизнью. Почему непременно к насилию? Да потому, что внешняя (настоящая, не мнимая) жизнь непрерывна, а Робеспьеры желают командовать ею, как в детской игре: "Замри! Беги!" Настоящая жизнь замешена, как на дрожжах, на множественном выборе, а Робеспьеры стремятся навязать ей единственно верный, по их убеждению, вариант. И с ожесточением отсекают все другие: с тем большим ожесточением, чем ближе иной вариант к их собственному. Жизнь неспешна, даже медлительна и, если хотите, величаво ленива, ей незачем и некуда торопиться, она пребывает в абсолютной гармонии с Временем, она сама и есть Время, а Робеспьеры постоянно спешат, неповоротливость жизни, ее лежебокость приводит их в исступление, кажется им нарочитой и злонамеренной. Югославская модель была отвергнута Че Геварой не потому, что он отыскал в ней какие-то отступления от святых для себя канонов: возможно ли настолько разобраться в чужой жизни за шесть дней, рассматривая лишь то, что тебе желают показать, и выслушивая любезные разъяснения хозяев? Конечно, Че Гевара был знаком с ортодоксальной оценкой югославского опыта, изложенной в брошюрах на испанском языке, которые в изобилии имелись в советском посольстве в Мехико. Однако оценки, представлявшиеся верными в 1955 году, к 1959-му порядочно устарели, и не так уж безоглядно Че Гевара им доверял, иначе он вообще не искал бы в Югославии ни образца, ни даже социализма. Нет, югославский социализм был забракован им потому, что показался ему слишком неспешным.

    На месяцы отсутствия Че Гевары на Кубе произошли важные события, чрезвычайно уплотнившие революционное время. Шесть членов правительства Фиделя Кастро, не согласные с расширением полномочий ИНРА, подали в отставку: министры финансов, иностранных дел, труда, общественных работ, президент Национального банка Фелипе Пасос и министр сельского хозяйства, ветеран Сьерры Сори Марин (этот упрямец так и не поставил свою подпись под текстом закона от 17 мая). Все шестеро, как пишет капитан Нуньес, "в конце концов стали на путь предательства и спрятались под крылышком дяди Сэма". Почти одновременно с этой коллективной отставкой в Соединенные Штаты бежал командующий военно-воздушными силами республики команданте Диас Ланс Выступая в сенате США, Лапе рассказал много таких вещей, которые, по его представлениям, должны были сенаторов заинтересовать. В частности, он доложил, что на воротах военных лагерей Повстанческой армии нарисована красная звезда. Надо сказать, эта новость произвела на североамериканцев потрясающее впечатление: Куба уик-эндов, рыбалок и легкомысленных приключений вдруг озарилась отблеском преисподней. Капитана Нуньеса, прибывшего в Штаты с разъяснительной миссией, буквально засыпали вопросами о красной звезде.

    "Ну посудите сами,- отбивался Нуньес,- как может быть советским символом звезда, придуманная более ста лет назад, когда еще и не существовало Советского Союза?"

    Коли верить Нуньесу, такое объяснение североамериканцев устроило: в "Коламбиа Бродкастинг Систем" ему сказали, что с красной звездой теперь все стало ясно.

    "Я не хочу сказать,- пишет Нуньес,- что они изменили свое мнение, но их доводы были разрушены". Начался массовый отъезд состоятельных кубинцев за границу. У посольства США с утра до вечера стояла длинная очередь желающих получить визу. Уезжало не менее полутораста человек в день. Им никто не чинил препятствий: достаточно было только заблаговременно, за три месяца, подать заявление о выезде, чтобы дать властям возможность проверить, как податель сего вел себя в годы правления Батисты...

    Однако главный "тормоз" революционного процесса, доктор Мануэль Уррутиа, оставался па своем посту, в президентском дворце, И вот 16 июля премьер-министр республики Фидель Кастро вручил президенту Уррутиа прошение об отставке. "В течение последних недель,-рассказывает капитан Нуньес,- Уррутиа открыто проводил реакционную кампанию, подпевая коварной пропаганде империалистов и врагов революции, направленной на то, чтобы запугать и разобщить парод. Фидель был против использования силы в отношении престарелого президента... Это могло бы бросить тень на образ революции, сложившийся за границей... Он предпочел подать в отставку с поста премьер-министра - это был очень серьезный шаг,- но остаться верным идеалам революции и своим обязательствам перед ней. Фидель Кастро показал истинный пример демократизма и бескорыстия... Наверно, он даже не ожидал той реакции, которую вызвал его шаг в народных массах".

    Утренняя "Революсьон" вышла с заголовком на первой полосе: "Фидель подает в отставку". И к середине дня вся Гавана была увешана плакатами: "С Фиделем - до конца! Куба нуждается в Фиделе! Выкинуть старичка из дворца!" "Так была открыта новая страница в истории Латинской Америки и всего мира,- продолжает Нуньес.- Человек, в руках которою находилась вся реальная власть и сила, вместо того чтобы воспользоваться ими, подает в отставку, стремясь ни в чем не походить на традиционных горилл".

    Вечером Фидель Кастро выступал по телевидению, объясняя гражданам свой поступок, а у президентского дворца бушевала толпа: "Прочь, Уррутиа! Нам нужен Фидель!"

    "Незадачливому президенту,- завершает свой рассказ капитан Нуньес,- ничего не оставалось, как самому подать в отставку. В последний момент он решил было выступать по телевидению с ответом Фиделю, но тут же отказался от этой мысли". Однако Фидель своего решения не отменил.

    "Было бы лучше,- заявил он,- решить этот вопрос не сегодня. Вынесем его на решение всего народа, всех гуахирос, всех жителей Гаваны, которые соберутся 26 июля на Гражданской площади. Пусть крестьяне прибудут в столицу в простых крестьянских рубахах-гуаяберас и в сомбреро, сплетенных из пальмовых листьев в стиле мамби, с мачете в руках, и пусть у каждого на тулье шляпы будет маленький кубинский флажок. Это будет гигантское шествие крестьян в поддержку аграрной реформы, в поддержку нашего единства".

    И вот 26 июля 1959 года под непрерывный звон колоколов гаванских соборов, под аккомпанемент гудков автомобилей и фабрик над шестисоттысячной толпой гуахирос и горожан проплывает вертолет "хефе максимо":

    Фидель Кастро летит на военные учения, где сам из башни танка "шерман" лично поражает одну из целей. А в четыре часа дня он уже стоит на трибуне, установленной на крыше Национальной библиотеки напротив памятника Хосе Марти. Огромная толпа внизу, на площади, просит главкома вернуться на пост главы правительства, и Фидель дает согласие...

    Эта церемония произвела впечатление на многих, в том числе и на безутешную Ильду Гадеа:

    "Так обновлялась моя вера, что сильный, хорошо руководимый авангард приведет на родную борьбу к победе..." Несколько позже, отвечая на вопрос французской журналистки, куда же на Кубе исчезли оппозиционные партии, ведь никто их не запрещал, Фидель Кастро сказал так:

    "Это любопытное явление. Руководители всех партий, выступавших против Батисты, в первые дни после победы революции поддерживали с нами очень хорошие отношения. Все они вернулись на Кубу, радостные и счастливые... Буржуазные лидеры сами стали отходить в сторону, когда началась радикализация революционного процесса. После победы революции мы восстановили конституцию. А по конституции следовало провести выборы. Помнится, как три или четыре месяца спустя, выступая на массовом митинге, я затронул тему выборов. А участники митинга стали скандировать: "Зачем нам выборы? Зачем нам выборы?" То есть сам народ, который к тому времени радикализировался, сказал нам, что он не нуждается в формальном восстановлении механизмов, существовавших до победы революции. Сами массы указали на то, что выборы но нужны... Сейчас на Кубо происходит революция, которая ведет к созданию нового строя, к новой общественной жизни... Л пока что у нас подобие афинской демократии, только без рабов: когда нужно, мы собираем миллион граждан на площади. Не это ли самое прямое и демократичное голосование?"



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com