Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 12

    Че Гевара был счастлив, вернувшись домой: то, что оппозиция оказалась за пределами страны, представлялось ему благотворным самоочищением революции.

    "В Майами теперь собрались все, кто подвергает нас яростным нападкам: фелипе насосы, торгующие за звонкую монету своей совестью, чтобы поставить ее на службу, как они заявляют, "серьезным" организациям; руфо лопесы и хусто каррильо, единственная цель которых состоит в том, чтобы получше приспособиться и ухватить кусок пожирней; "вечные оптимисты" типа Миро Кардоны, закоренелые преступники, причастные к убийству людей из народа; горе-герои из Второго фронта Эскамбрая, "подвиги" которых состоят в убийствах крестьян и в терроре... Своим присутствием они постоянно напоминали нам о нашей ошибке - терпимости по отношению к отступникам от революционной совести и морали... Так обнимитесь же в едином порыве, грызущиеся между собой вентурасы и тони варонасы, прио и батисты, гутьеррасы менойо и санчесы москеры - преступники, которые убивали людей ради удовлетворения своих мимолетных прихотей и корыстных целей. Подобралась неплохая компания - воры и торгаши совестью, оппортунисты всех мастей, кандидаты на президентское кресло и так далее и тому подобное. Вы нас многому научили. Большое спасибо".

    Прекрасный образчик революционного памфлета, свидетельствующий и о темпераменте автора, и о блеске его пера. Текст кажется привязанным к кубинской специфике, но достаточно ворох креольских имен заменить на славянские или африканские - и костер непримиримости вспыхнет новым огнем...

    За время отсутствия Че Гевары аграрная реформа шагнула далеко вперед. С рисоводческими плантациями, по которым всего лишь год назад проходила Восьмая колонна, было покончено, скотоводам, но выражению Фиделя Кастро, давно уже свернули шею. "Там, где раньше были гектары и гектары земли, на которых работало лишь двенадцать человек,- говорил, выступая в ИНРА, премьер-министр,- сейчас создан крупный центр сельскохозяйственного производства, где в течение всего года занято триста семей, где будут построены жилые дома, где дети будут иметь свои школы, свои спортплощадки..."

    Ликвидировано было частное посредничество между крестьянами и рынком: нечего позволять перекупщику обогащаться за счет производителя и потребителя. Взамен был создан торговый отдел ИНРА, по всей стране стали открываться народные магазины ИНРА, на их витринах громоздились штабеля консервов с этикеткой "ИНРА". А в воздухе над Гаваной вертолеты ИНРА рассыпали порошок "ИНРА", предназначенный для борьбы с комарами: североамериканские репелленты из продажи исчезли. Приближалось время тростниковых плантаций: экспроприацию сахарных сентралей было решено завершить к первомайским праздникам 1960 года.

    "Среди нас - осведомитель землевладельцев,- сказал на одном из совещаний ИНРА Фидель Кастро.- Кто-то из нас пробалтывается".

    В зале на верхнем этаже института присутствовали только самые доверенные люди... После минутной паузы Че Гевара неторопливо, со своим характерным лаплатским акцентом проговорил:

    "Ну что ж, давайте проведем визуальное расследование - и выявим доносчика".

    Этот маленький инцидент, не получивший, впрочем, развития, свидетельствовал о всеобщей настороженности. В каждом городском квартале были созданы Комитеты защиты революции, охватывавшие всех жителей, работающих, безработных, домохозяек и учащихся старше четырнадцати лет. В задачи комитетов входило поддержание порядка в масштабах квартала и обеспечение революционной бдительности. Комитеты защиты революции очень скоро проявили свою способность сотрудничать с властями при проведении массовых мероприятий, требовавших стопроцентного участия, научились выявлять нелояльных и вовлекать в политику всех и каждого, в особенности тех, кто не работает и не учится. Кубинцы считают, что идея КЗР является ценным вкладом в теорию и практику международного рабочего движения и особенно полезна для развивающихся стран, где высок процент безработных, неучащейся молодежи и неработающих женщин, объединенных лишь соседством и знающих всех обитателей квартала в лицо. Именно эти люди, через КЗР подключенные к активной общественной жизни, и становятся добровольными стражами революции. В критических ситуациях (в случае угрозы переворота или начала войны) КЗР могут быстро и эффективно изолировать антиправительственные элементы.

    Из поездки по третьему миру Че привез убеждение, что Куба не хуже других и способна ускорить свое экономическое развитие, опираясь главным образом на собственные силы и на активную торговую политику. Он предложил политическому руководству страны объявить о принадлежности Кубы к движению неприсоединения и начать строить социализм на кубинский манер. Расчет был и на то, что Соединенные Штаты, от грозной близости которых деваться некуда, станут относиться к Кубе точно так же, как и к другим неприсоединившимся странам, то есть добродушно и покровительственно. Че не мог и предполагать, что за время его отсутствия отношения между Кубой и США настолько ужесточатся, что будут подчинены лишь линейной логике конфронтации. Конечно, Че знал, что это случится, но не думал, что так скоро: Арбенсу, например, удалось просуществовать почти три года (правда, он не настолько торопился с аграрной реформой), а вялотекущая боливийская революция продолжается вот уже семь лет, и североамериканцев, похоже, она совершенно не тревожит. Как бы то ни было, настаивал Че, надо немедленно приступать к индустриализации: чем скорее у Кубы будет эффективная промышленность, тем раньше с нею начнут считаться. И Фидель Кастро, сосредоточенно выслушав соображения своего эмиссара, нашел их (как это случалось не раз) убедительными и поручил ему возглавить департамент индустриализации ИНРА - фактически министерство промышленности, если учесть, что кабинет к тому времени уже бездействовал.

    "И начинай поскорее,- прибавил "хефе максимо".- В добрый час!"

    Поскольку совещания ИНРА, как уже говорилось выше, проходили за закрытыми дверьми, это назначение неспециалиста, медика по образованию, на экономическую работу не привлекло особого внимания общественности. Сам Че Гевара рассказывал об этом событии шутливо:

    "Однажды Фидель собрал своих товарищей и спросил, кто из нас экономист. Я поднял руку. Фидель удивился:

    "С каких это пор ты экономист?" Я ответил: "Мне показалось, что ты спросил, кто из нас коммунист".

    Все это не более чем милый анекдот: коммунистом Че Гевара никогда не был, а вот знатоком экономики Фидель Кастро считал его с самых первых дней знакомства, иначе не поручил бы ему совместно с географом Нуньесом готовить проект закона об аграрной реформе.

    Выступая в ИНРА сразу после своего назначения, Че Гевара честно признал, что конкретные направления политики индустриализации он сейчас изложить не может, однако, если исходить из приоритетов сегодняшнего дня, речь должна, во-первых, идти о создании тех отраслей, которые заменили бы Кубе импорт, во-вторых, о решении проблемы топлива во всех его видах, включая срочные поиски месторождений нефти (поскольку нефть из США в скором времени перестанет поступать), и, в-третьих, о самостоятельной и полной переработке отходов сахарного тростника.

    Легко, однако же, сказать: "В добрый час!" Уже первая задача (замена импорта изделиями собственной промышленности) могла привести в замешательство даже матерого экономиста: возможно ли в небольшой стране наладить массовое производство всего, чем сейчас пользуется население, начиная от кока-колы и кончая запчастями для грузовиков? Да и как это сделать, если промышленность находится в частном либо иностранном владении? Строить новые, государственные предприятия? А на какие средства? Национальный банк, где работают люди Фелипе Пасоса, не считает себя обязанным выполнять указания, исходящие из ИНРА...

    Что касается нефти, то капитан Нуньес обнадеживал своего бывшего командира. Автор "Географии Кубы" был убежден, что Соединенные Штаты держат Кубу в качестве запасного нефтяного резервуара - на тот случай, если ближневосточная нефть вдруг перестанет поступать.

    "Куба - одна из немногих стран, где бензин выходит из недр земли в естественном виде, и нет необходимости даже пропускать его через очистку. То, что местные называют "нафта",- это чистый бензин, поступающий из геологических источников. А янки, которые уверяют, что на Кубе нет своей нефти, будут морочить нам голову еще 99 лет..."

    Но даже если это не романтическая фантазия капитана Нуньеса и кубинские автомобили когда-нибудь будут заправляться прямо из скважин, все равно эти скважины надо еще пробурить, предварительно проведя изыскания: нужны геологи, буровики, нужны средства...

    Из своего кабинета на восьмом этаже ИНРА Че Гевара не выходил по пятнадцать часов в сутки, если мог, то не ел и не спал. Праздники и выходные дни для него не существовали.

    "Я теперь служащий революции и считаю, что обязан ограничивать себя во всем даже более, чем в военные дни. Образ жизни революционного служащего должен быть почти монашеским".

    Среди "мерседесов" и "кадиллаков", подъезжавших к подъезду ИНРА, черный "форд" Че Гевары был самым неприметным. На работу Че приезжал, как правило, к полудню, до конца присутственных часов занимался официальными делами, без какого бы то ни было перерыва, затем до полуночи проводил совещания с подчиненными, участвовал в дискуссиях, которым сотрудники ИНРА в те благословенные дни предавались с особым азартом, а ночью, когда все расходились и в дверях кабинета оставался лишь караульный "барбудо", открывал книги по экономике и финансовому делу.

    Культ великого слова "надо", настойчивое обращение мыслью к аскетизму средневековых монашеских орденов, временное смещение - все это нам уже хорошо знакомо и конечно же не является простым совпадением. Человек, берущийся не за свое дело и притом истово убежденный, что таков его нравственный долг, вынужден работать за пределами своих возможностей, и необходимость постоянного насилия над собственным разумом начинает приобретать некий мистический смысл, упрощенный до символа, знака. "Че не являлся специалистом в экономических вопросах,- пишет наш советский автор,- но одно он знал твердо: финансы страны, Национальный банк должны служить народу, а не быть инструментом эксплуатации в руках буржуазии". "Но одно он знал твердо..." Лишь на первый взгляд кажется безобидным этот довод запальчивых дилетантов: "Я, возможно, ничего не понимаю в нотной грамоте, но одно знаю твердо..." Самые тяжкие просчеты, самые мрачные преступления в этом мире совершались и совершаются под развернутым знаменем твердого знания одного.

    Видимо, Че Геваре удалось убедить Фиделя Кастро, что без контроля над финансами страны индустриализация невозможна, и 26 ноября в Гаване было объявлено, что Эрнесто Че Гевара назначается председателем Национального банка. "Это был меткий удар кубинской революции по реакционерам",- утверждает Антонии Нуньес.

    Далеко не все, однако, разделяли это мнение. Даже Ильда Гадеа оговаривается, что это назначение для многих оказалось неожиданным и странным. Американский журналист Герберт Мэтьюз, первым открывший для мировой общественности кубинскую герилью и относившийся к ней доброжелательно, оценивает это событие скептически:

    "Поразительным и где-то смешным было назначение Че Гевары председателем банка - в качестве преемника Фелипе Пасоса, компетентного экономиста, пользующегося международным признанием. Однако это назначение не лишено было логики. Че ничего не понимал в банковском деле, но Фиделю на этом посту нужен был революционер, а где взять революционных банкиров?" В самом деле: история дает бесчисленное множество подтверждений этого противоречия. Профессионалы с большой неохотой берутся за выполнение квазирешений, на которые так щедр революционный процесс, и за это революция платит им недоверием. Разъясняя журналистам мотивы назначения Че Гевары, Фидель Кастро говорил именно о доверии:

    "В годы войны этому человеку доверялось выполнение самых трудных задач. Сейчас, в мирное время, мы призвали его дать самый жаркий бой - бои иностранной валюте".

    Валютные ресурсы страны составляли в то время около 75 миллионов долларов, но и эта скромная сумма быстро таяла. Чтобы выиграть битву за валюту, Че пошел на крутые меры: он приостановил оплату счетов, резко ограничил обмен песо на доллары для отъезжающих и выпустил больше бумажных денег. Все эти меры конечно же не способствовали росту его популярности в средних слоях: раньше эмигранты могли увозить с собой в США до десяти тысяч долларов.

    И надо сказать, что решительные действия Че оказались небезуспешными: резервы золота и валюты, докатившиеся до самой низкой отметки в 50 миллионов долларов, за несколько месяцев увеличились втрое. Это был грандиозный для начинающего финансиста успех.

    "Умный же господин, которого все считали знатоком экономических проблем,- иронизировал Фидель Кастро, имея в виду Пасоса,- бежал из страны... впрочем, его сместили прежде, чем он убежал".

    Между тем пробил час тростника. В январе 1960 года в Гаване было объявлено о национализации первых крупных сахарных сентралей, в том числе и принадлежащих североамериканцам. Вашингтон ответил нотой, требующей быстрой, равноценной и эффективной валютной компенсации. Пока все шло по гватемальскому варианту - с той только разницей, что у Кубы нет сухопутных границ, вдоль которых могли бы разбивать лагеря сумрачные парни в пятнистых комбинезонах.

    В начале февраля на открытие советской выставки в Гавану прибыл заместитель премьера Хрущева Анастас Микоян. Первый высокопоставленный коммунист, вышедший на прямой контакт с кубинской герильей, оказался человеком замкнутым, затаенным. Окруженный бородачами в гимнастерках, он похож был на заложника в руках полувоенной группировки. На фотографиях Че стоит рядом с сухоньким Микояном - молодой, красивый, в распахнутой куртке, на отвисшем брючном ремне - кобура с револьвером, имеющим не боевой, а какой-то молодежно-спортивный вид. Лицо у Гевары вежливо-внимательное, с хитрой полуулыбочкой уголком рта, глаза, как обычно, напряженно расширенные, и оттого кажется, что Че Гевара с тревогой ждет разоблачающего вопроса: "Ну так кто у вас здесь выдает себя за коммуниста?"

    Переговоры Че Гевары с Микояном прошли на удивление гладко. Че напрасно тревожился: он не мог, разумеется, знать, что высокий гость из Москвы ничего самостоятельно не решает, что премьер Никита Хрущев уже решил удочерить кубинскую революцию и утереть таким образом нос американцам, а Микоян имел инструкции идти навстречу пожеланиям кубинцев, насколько это возможно. Куба получила кредит на 100 миллионов долларов с отсрочкой в выплате на двенадцать лет, гарантию, что Советский Союз будет в течение пяти лет закупать миллион тонн кубинского сахара ежегодно по ценам, превышающим мировые, и обещание начать поставки нефти, которая обойдется Кубе на треть дешевле североамериканской.

    Все это убедило Че Гевару, что Советский Союз нуждается в Кубе ничуть не меньше, чем Куба - в кредитах и помощи, а может быть, даже и больше, поскольку, помимо "защиты ракет самой могущественной державы в истории", Куба получала очень нужные ей деньги и нефть, а Советский Союз - только сахар, в котором он, на что прозрачно намекал гость, не так уж остро нуждался. Эта готовность торговать заведомо себе в убыток могла насторожить дельца, но не такого идеалиста, как Че: он увидел в этой готовности математическое (или, что будет точнее, финансово-экономическое) доказательство подавляющего превосходства идеи над материальной выгодой и подтверждение верности линейной концепции мирового развития. Идеология не должна и не может быть выгодна - вот такое убеждение вынес Че Гевара из этой сделки. Более того, идеология всегда, заведомо, априори убыточна: хорош тот дух, который нацелен на денежный прибыток...

    "Что означает "взаимная выгода" при продаже сырья, которое стоит отсталым странам пота и неимоверных лишений, и покупке по ценам мирового рынка машин, произведенных на автоматизированных заводах?" Даже если оставить в стороне убежденность Че Гевары (свойственную, кстати, многим в третьем мире), что автоматика не стоит лишений и пота, а возникает непосредственно из пены морской, вопрос о выгоде далеко не так ясен, как нам кажется, когда мы уверенно произносим слова "взаимовыгодные отношения". "Вообще говоря,- читаем мы у Монтеня,- нет такой выгоды, которая не была бы связана с ущербом для других".

    Итак. Микоян был щедр и уступчив, напрашивалось даже предположение, что Советская держава баснословно богата, и все утверждения, что народ там прозябает в бедности,- это подлый навет. Пожалуй, это был один из немногих дней триумфа, которые еще оставалось пережить Че Геваре. Он мог себе позволить с усмешкой взглянуть на самого отъявленного скептика среди бородачей и подмигнуть ему: "Ну, видишь? А что я говорил?"

    Дальнейшие события 1960 года развивались в строгом соответствии с конфронтационной логикой, которой следуют люди и страны, забывающие в оскорбленном запале, что, в сущности, сама жизнь - это уже компромисс. Соединенные Штаты прекратили ввоз и переработку на Кубе нефти. В ответ правительство Кубы взяло на себя управление заводами "Стандард ойл" и "Тексас компани". Следом за нефтяною началась сахарная война. Североамериканская сторона давно уже грозила, что пересмотрит свое отношение к сахарной квоте, то есть к количеству сахара, которое США покупали на Кубе ежегодно. Че Гевара недооценивал эту угрозу:

    "Сахарную квоту невозможно ликвидировать, потому что Куба является самым крупным, эффективным и дешевым поставщиком Соединенных Штатов... Дарованные нам североамериканцами надбавки к мировым ценам говорят лишь об их неспособности производить дешевый сахар".

    Действительность показала, что эти расчеты, мягко говоря, неверны. Президент Эйзенхауэр сократил сахарную квоту на 700 тысяч тонн. В ответ правительство Кубы национализировало все находившиеся на острове североамериканские предприятия и банки.

    В сущности, этого Че Гевара и добивался. На пути к полному переходу всей кубинской экономики под его контроль оставалось сделать только один шаг. И этот шаг был сделан 13 октября 1960 года, когда правительство экспроприировало всю собственность национального капитала. В тот день Че Гевара смог по достоинству оценить эффективность Комитетов защиты революции, оперативно и четко организовавших массовое шествие через всю Гавану. Участники шествия наклеивали на двери магазинов и на ворота предприятий бумажки с надписью "Национализировано" и, ликуя, с песнями и танцами двигались дальше. Так, в глазах городской бедноты, не зараженной вирусом собственности, торжествовал социалистический идеал: "Пришел команданте - и велел их прикрыть".

    В конце октября во главе экономической миссии Кубы Че Гевара отправился в Москву: решение Эйзенхауэра о сахарной квоте требовало симметричного ответа. Че Гевара не был первооткрывателем "социалистического континента": капитан Нуньес уже совершил поездку в Советский Союз, откуда вернулся переполненный восторженными впечатлениями и так много и охотно рассказывал об открывшемся ему волшебно-альтернативном мире, что его в шутку прозвали "Алиса в стране чудес". Роскошная апостольская борода директора ИНРА очень понравилась Никите Хрущеву: "Ха-арошая борода!"-сказал он, глядя на фотографию автора в подаренной ему "Географии Кубы", и этим, надо думать, очень польстил самолюбию романтического капитана. который действительно гордился своей безукоризненно правильной густой бородой. В свою книгу "Освобождение островов" капитан Нуньес вставил целую статью редактора газеты "Ла Палабра", где среди прочих похвальных слов в адрес автора "Географии" была и такая фраза: "Сегодня утром, точно как четыре года назад, Антонио Нуньес Хименес вновь пришел в мой кабинет, правда уже с бородой и в униформе, но с тем же взором мечтателя и с тою же скромностью, что и тогда". Это был первый кубинский лидер, появившийся в нашей стране, истинный прототип героического барбудо с пылающего острова Свободы. Предшествовала поездке Гевары и встреча Хрущева и Фиделя Кастро в Нью-Йорке, где оба они находились на Генеральной Ассамблее ООН. Это была та самая Ассамблея, на которой Никита Хрущев в сердцах разбил о стол часы, а на пресс-конференции предупреждал американцев: "Кто сунется, то извините за такое неделикатное, но образное выражение,- тому в морду дадим!" Обнимая "хефе максимо" в нью-йоркском Гарлеме и похлопывая его по спине, Хрущев не лицемерил: для него могучий герильеро был телесным воплощением здравости той идеи, которой он, Председатель Совета Министров Союза Советских Социалистических Республик, Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, был поставлен служить. Жизненный опыт, можно предположить, не раз подводил Никиту Сергеевича к той черте, за которой начинались угрюмые сомнения, и не с кем было поделиться ими в кругу чадящих человеческих огарков...

    Народу нашему, едва очнувшемуся от тифозного беспамятства, юная, смуглая, музыкальная Куба казалась радостной галлюцинацией, предвестницей выздоровления, сам же Никита Сергеевич, беспамятством не страдавший, инстинктивно чувствовал общественную потребность в революционной инъекции, подобной Испании предвоенных лет.

    Ладно, это наши собственные трудности, но что они-то, бородатые и безбородые, либеральные и радикальные Алисы, что они-то видели такого волшебного в нашей затурканной стране? Роберт Конквест объясняет этот феномен легковерием Запада, что справедливо лишь в том случае, если под легковерием понимать нежелание знать правду. Дело, видимо, в том, что думающий человек органически неспособен примириться с мыслью о безальтернативности развития: само представление о грядущем без вариантов наполняет душу смертной тоской. Потребность в иной реальности настолько биологична, настолько мощна, что западные люди доброй воли готовы были простить нам все наши кровавые лужи - из одной признательности за то, что мы есть.

    Альтернатива не обязательно имеет форму желаемого: просто для более полного осознания сущности понятия "мы" должны существовать и "не-мы". Может быть, даже так:

    специфика нашей действительности как раз и помогала достойным людям Запада понять кое-что важное в самих себе. Исчезнет эта альтернатива - явится новая, неизбежно явится, непредсказуемая и, быть может, совершенно чудовищная, но оттого не менее желанная, об этом не мешало бы помнить всем тем, кто радуется нашему возвращению в общечеловеческое стадо. И, независимо от того, примет ли она, новая альтернатива эта, африканский или, скажем, буддийский вариант, ее будут приветствовать от всей души лучшие умы человечества. Рановато заговорили об окончании истории, о наступлении эры однородного человеческого сообщества. Это сообщество лишь тогда согласится на однородность, когда ему будет угрожать непосредственная опасность извне.

    Человек действия, а не рассуждения, Че Гевара не нуждался в личном знакомстве с "осуществленной мечтой": вселенная, заключенная в его замкнутом на себя сознании, не могла быть ни с чем сопоставлена, и нашей стране там отводилась всего-навсего роль постоянно действующего фактора (вроде "красного смещения", в которое так свято верят астрономы). Но обстоятельства настойчиво призывали его в страну чудес. У североамериканцев приближался "первый вторник после первого понедельника ноября", когда усталого марсианина Эйзенхауэра должен будет сменить новый президент, то .ли Никсон, то ли Кеннеди: и тот, и другой первым делом постараются расклепать цепь, приковывающую Соединенные Штаты к небольшой, но увесистой кубинской гире. Нужны были гарантии на случай неожиданности, за ними Гевара и поехал в Москву. Одновременно с его делегацией в Советском Союзе находились две других: партийная (а точнее, делегация революционных организаций, ибо ни одной партии, в собственном смысле этого слова, на Кубе тогда не было) и медицинская. Иными словами, на Москву был сброшен внушительный десант бородачей.

    Никита Хрущев дал интервью директору кубинской газеты "Революсьон", в котором, в частности, сказал: "По нашим расчетам, мы перегоним США по производству основных видов продукции на душу населения в 1970 году, то есть через десять лет. По подсчетам экономистов, в 1980 году мы будем производить продуктов на душу населения в сравнении с США значительно больше, чем они". Кубинского журналиста, принявшего к сведению этот прогноз, интересовало тем не менее другое: "Империалисты утверждают, что заявление Советского правительства о возможности применения ракетного оружия в случае вооруженной агрессии против Кубы имеет чисто символическое значение..."

    На это Никита, прекрасно понявший вопрос, ответил уклончиво:

    "Хотел бы, чтобы такое заявление, которое делают враги кубинской революции, было чисто символическим..."

    Своеобычная логика этого человека сегодня вызывает некоторую оторопь, но в те времена она воспринималась как нечто естественное: Хрущев успел приучить к ней и свою страну, и весь цивилизованный мир.

    Однако кубинец настаивал на определенности:

    "Но если... реализация этой угрозы будет иметь свое место, мне кажется, что для этого ракеты достаточно подготовлены?" Порою говорят, что великий ракетный кризис 1962 года, ставший вершиной века нетерпимости, явился результатом волевого решения Никиты Хрущева "запустить американцам ежа в штаны". Так да не так: ракетная идея была плодом напряженного коллективного творчества...

    То, что Хрущев уклонился от прямого ответа на настойчивый вопрос "Революсьон", не осталось незамеченным, и на приеме в кубинском посольстве в Москве Че Гевара многозначительно повторил:

    "Никита Сергеевич Хрущев выступил с символическим предупреждением..."

    Опущено лишь слово "чисто", которое, если, вдуматься, смысловой нагрузки не несет.

    Нередко Никиту Хрущева представляют этаким увальнем в политической посудной лавке, человеком норовистым, опрометчивым и неуклюжим. Да, бывало и такое, что, отклонясь от текста, он увлекался и прибавлял хлопот газетчикам (нашим, отечественным, разумеется: зарубежные не занимались приводить его речи в благопристойный вид), а однажды, в ходе тройственной (англо-франко-израильской) агрессии против Египта, Хрущев зачитал целую речь, немилосердно путая "Египет" с "Европой", и тем его слушателям, кто нетверд в географии, это стоило тяжких раздумий. Но все это лишь огрехи: то, что Хрущев собирался сказать, он знал назубок, и никакие силы не могли заставить его говорить то, чего он сказать не желал.

    Отвечая на вопрос директора "Революсьон" ("Если реализация этой угрозы будет иметь свое место, мне кажется, что для этого ракеты достаточно подготовлены?"- каков словесный монстр! плод брачного союза политики и газетного дела), Хрущев не пожелал вдаваться в уточнения и коротко сказал:

    "Вы правильно понимаете. Хорошо, если бы не было агрессии. А мы делаем все для того, чтобы не запускать боевых ракет".

    В те времена эти общие слова имели особый вес:

    мировая общественность пребывала в заблуждении насчет размеров советского ракетного арсенала: американцы убедили всех (и себя в том числе), что СССР имеет чуть ли не тройное превосходство по межконтинентальным ракетам. Думается, Никита Сергеевич не слишком присматривался к молодому латиноамериканскому вождю: ранг, в котором тот находился (председатель правления банка и начальник департамента Института аграрной реформы) воспринимался тогдашней официальной Москвой как не слишком высокий, без права на политические решения. Да и встречали Че Гевару без тех космических почестей, которые позднее оказывались Фиделю Кастро. Однако Куба уже стала нашей всенародной любовью: звуки революционного марша "Аделанте, кубанос!" живо откликались в самых опустошенных сердцах, и появление шумных бородачей в солдатских ботинках и оливковой униформе без знаков различия пробуждало горделивые воспоминания о суровом братстве военного коммунизма, о Гренаде, о несбывшемся "Но пасаран!". Новый смысл приобретала крылатая фраза:

    "Еще неизвестно, кто кого окружает".

    Че Гевара не мог, разумеется, понимать, какая боль лежит в основе этой любви, и приписывал ее сознательности и должной политической подготовке:

    "Поражает глубокое понимание насущных проблем человечества и высокий уровень политической подготовки всех без исключения советских граждан. Мы в этом убедились, поскольку повсеместно, на улицах, на фабриках и в колхозах, где мы бывали, нас сразу же узнавали и народ обращался к нам... В течение пятнадцати дней мы буквально купались в море дружбы... Трогательно было видеть, как незнакомые люди узнавали нас по бородам - или по тому, что напоминало бороды..."

    "Лампиньо" выступал с этой речью по телевидению Гаваны и не мог, должно быть, удержаться от того, чтобы потрогать свою клочковатую бороду, которая ни у кого на Кубе к тому времени уже не вызывала насмешек: ненависть у одних - и экзальтированную любовь у других. Наша, советская, тогдашняя любовь к Кубе, за которой пряталась тоска по поруганным революционным идеалам, не пережитая им, а потому и не понятная ему тоска ("Оказывается, революция может быть праздником!.."), как будто смущала Че Гевару...

    Страна Советов жила трудовыми буднями, сообщения о которых, по мере приближения Октябрьских праздников, становились все более мажорными: шел подлинный штурм рубежей семилетки. 6 ноября во Дворце спорта (Кремлевский Дворец съездов не был еще тогда построен, и сама задумка вызывала недовольные шепотки) состоялось торжественное заседание, посвященное сорок третьей годовщине Великого Октября. В президиуме, локоть к локтю,- прежние, нынешние и будущие руководители страны, высший эшелон власть имущих: Хрущев и Фурцева, Шверник и Микоян, Брежнев и Суслов. Среди почетных гостей - будущий "каппутист" Лю Шаоци, албанский вождь Энвер Ходжа. Имя Че Гевары в газетах даже не упомянуто, хотя он конечно же присутствует. В забывчивости прессы нет никакого умысла. Вообще с именем Че Гевары наша журналистика была тогда не в ладах: "Во главе с Эрнесто Гевара... Приняли Эрнесто Гевара... Возглавляемый Че Гевара..."

    "Мы были приглашены на доклад зампредсовмина Козлова, это ежегодный традиционный доклад. И как только мы появились на публике, раздались бурные аплодисменты. Нас усадили в президиуме, и всякий раз, как докладчик упоминал Кубу, вспыхивали овации на несколько минут..."

    Последняя искорка мировой революции - вот что была для нас Куба. Прощальная улыбка великой идеи. То, что прощальная, многим стало ясно в октябре 1962 года, когда грозный сполох Карибского кризиса там, за линией горизонта, озарил всю планету мертвым светом Апокалипсиса.

    Ежегодный традиционный доклад Козлова содержал действительно традиционные для того времени выкладки: "За шестнадцать послевоенных лет промышленное производство СССР в среднем за год увеличивалось на 10,7 процента, а в США - на 1,8 процента..." Опровергая кандидата в президенты США Никсона, заявившего, что такое сопоставление цифр "подобно сравнению роста детского организма с темпами роста взрослого ума", Фрол Романович Козлов, следуя примеру своего премьера, привел неотразимый довод: "Вот уж действительно, как говорит пословица: "У кого желчь во рту, тому всегда горько". И, как ни странно это звучит сегодня, этого аргумента тогда было совершенно достаточно: мы веровали в свои темпы роста, как в непорочное зачатие. Снисходительно, с улыбкой превосходства выслушивали мы предостережения наших зарубежных друзей, что планирование добычи угля на двадцать лет вперед - это бессмыслица, что "хрущобы" скоро превратятся в трущобы и нам придется ломать голову, как убрать их с лица земли...

    "Кубе, кроме того,- продолжает Че Гевара,- оказана была чрезвычайная любезность, которую лично я никогда не забуду: как глава делегации я был приглашен в президиум на параде и демонстрации 7 ноября - туда, где стояли только главы социалистических государств и члены Президиума Верховного Совета, иначе говоря, 20-25 человек. И там, когда люди нас узнавали (потрясающе, что в этой стране столько знают о кубинской революции), раздавались оглушительные крики, славящие Кубу. Возможно, это был один из самых волнующих моментов нашей поездки".

    Так рассказывал Че Гевара кубинским телезрителям об Октябрьских праздниках. Что интересно: страноведческие реалии "Красная площадь", "Мавзолей Ленина", "Кремль", без которых, кажется, в данной ситуации невозможно обойтись, так и не были им упомянуты. Создается даже впечатление, что Че Гевара тщательно их избегает: "Был приглашен туда... Там люди нас узнавали..." Это странное табу имело, по-видимому, политический смысл: аудитория, к которой обращался Че Гевара, просто не была еще готова доброжелательно реагировать на набор советской символики. Ну а то, что привычное нашему уху "руководители партии и правительства" превратилось в "члены Президиума Верховного Совета", свидетельствует не об умысле, а о неведении самого Че Гевары: мы, как правило, сильно переоцениваем осведомленность наших зарубежных друзей... да, в сущности, такие тонкости Че Гевару не слишком интересовали, ему довольно было общего представления, что он находится в цитадели одной из мировых идеологий.

    В непривычно плотной, сковывающей движения одежде, ошеломленный глухотою низкого серого неба, стоял он на холодной каменной трибуне мавзолея и, как завороженный, смотрел на громадные серебристые болванки баллистических ракет, медленно ползущие по темной мокрой брусчатке площади. На гостевых трибунах иностранцы многозначительно переглядывались, как бы желая сказать друг другу: "Теперь вам понятно?" И было это оживление, мягко говоря, не совсем адекватным ситуации, как будто за демонстрацией этих чудовищ скрывалась какая-то веселая и в то же время циничная тайна, доступная лишь ценителям, успевшим со вкусом пожить...

    Грандиозная демонстрация вряд ли поразила воображение Че Гевары: под громовые раскаты записанного на пленку "ура" по площади, разделенной цепочками линейных, текли параллельно друг другу колонны одетых в темные одежды людей, несущих бесчисленные красные стяги... Даже первомайская Мексика 1955 года в глазах креола выглядела более ярко, празднично и раскованно, и в пестрой толпе там было намного больше улыбающихся лиц. Что говорить о танцующих народных ассамблеях Гаваны!.. Суровый край, суровая история, суровые люди: наверное, так и должно быть под этими темными северными небесами. Они никогда не знали, что такое безудержный карнавал.

    "Развитие всех народных сил в этой стране, напористость, которую они проявляют,- все это убедило нас в том, что будущее решительно за теми народами, которые борются, как и они, за мир во всем мире и за распространенную на всех и каждого справедливость... Это ни в коей мере не означает, что там не видно ничего, кроме чудес. Естественно, имеются вещи, которые для кубинца, живущего в XX веке, со всеми удобствами, которыми империализм обыкновенно окружает нас в городах, могут показаться даже признаками отсутствия цивилизации..."

    Вот это неожиданность. Даже сейчас, по прошествии стольких времен, мы досадливо хмуримся, когда не голландец, не финн, а пришелец из третьего мира, замордованный эксплуатацией, деликатно констатирует отсутствие у нас должной цивилизации. Че Гевара, правда, делает принципиальную для него оговорку: "...окружает нас в городах..."- но сути дела это для нас не меняет.

    "Мы ставили там такие вопросы, которые нас же самих вводили в настоящий конфуз. Так, например, подняли проблему, что кубинский народ нуждается в сырье для производства дезодорантов,- и встретили непонимание. Они хотят догнать наиболее развитые капиталистические страны в производстве основных товаров и не могут занимать себя такими мелочами... Я знаю, что у нас проблемы с лезвиями, дезодорантами, мылом и другими товарами этого типа, которые имеют обыкновение исчезать, но мы ведь тоже должны заниматься более важными вещами. В конце концов, мыло и тому подобное не едят, а мы должны прежде всего накормить народ..."

    "Накормить народ..." Мы, как от знойной мухи, отмахиваемся теперь от этих слов: как будто существует народ-иждивенец, народ, дожидающийся кормильцев... Но эта формула, оказывается, не наше внутрисоюзное изобретение, она гуляет по планете, бродячий сказочный сюжет. Где взял этот сюжет свое начало? Может быть. в древнем Риме? "Хлеба и зрелищ'" Но тогда это не народ, это люмпенство, это чернь.

    Переговоры, на которых советскую сторону снова возглавлял Анастас Микоян, были еще более, чем в прошлый раз, успешными для Кубы, однако Че Гевара честно признает, что этот успех от него не зависел. "Можно было бы представить дело так, что имели место долгие трудные споры, из которых наша делегация вышла победительницей, договорившись, в частности, о покупке Советским Союзом и другими социалистическими странами четырех миллионов тонн сахара по четыре сентаво за фунт, то есть по цене, значительно превышающей те, которые установлены на нью-йоркской и лондонской биржах. В действительности же никаких споров не было. Мы, естественно, не могли и просить социалистический мир, чтобы он закупил у нас столько сахара и по такой высокой цене. Советский Союз сам является первым производителем сахара в мире в настоящее время: он перегнал Кубу ровно два года назад. По условиям мировой торговли не было никакого коммерческого резона, чтобы эта сделка вообще состоялась. Она представляет собой чисто политическое решение".

    Столь же плодотворными оказались и переговоры в Пекине, хотя в цифровом выражении их результаты скромнее: Китай согласился закупить миллион тонн кубинского сахара и предоставил Кубе долгосрочный кредит на 60 миллионов песо. По этому поводу кубинская сторона предложила включить в совместное коммюнике благодарственную фразу о бескорыстной помощи. Китайская сторона не согласилась с такой формулировкой.

    "Это вызвало долгую, почти философскую дискуссию, поскольку китайские товарищи категорически отказались принять слова "бескорыстная помощь". Они сказали, что это ни в коем случае не так, что они оказывают помощь, но помощь заинтересованную (хотя этот интерес и не носит денежного характера), поскольку Куба в настоящее время является одной из стран, находящихся в авангарде борьбы против империализма, а империализм - это общий враг всех народов, и, следовательно, помогать Кубе - в интересах социалистических стран. Нечего и говорить о том, что термин "бескорыстная" был просто снят".

    Че Гевара давно мечтал побывать в Китае, он чувствовал влечение к этой стране, отчасти связанное с образом Ильды, но в гораздо большей степени - с близостью его умонастроений к философии маоизма. Тонкая китайская дипломатия, цветистая лесть и хитроумная логика совершенно его очаровали. Маленькая Куба вдруг оказалась в фокусе большой мировой политики, и две великих державы Старого Света наперебой соревновались друг с другом, идя на огромные убытки с единственной целью - завоевать кубинские симпатии.

    "Нам объяснили, что все эти ссуды только делаются в форме ссуд, поскольку так предписывает международное право, уважаемое всеми суверенными государствами, но что Куба не обязана выплачивать их до того момента, когда она сможет платить, а если не сможет, то это не имеет никакого значения".

    Мао тоже находился в непростых отношениях с временем и если не верил, что ему действительно отпущены десять тысяч лет, то, во всяком случае, жил в убеждении, что книга старой истории мира будет захлопнута у него на глазах. Эманации, исходившие от всевластного долгожителя, оказались настолько мощными, что во время аудиенции Че Гевара от волнения пережил внезапный приступ астматического удушья, рухнул как подкошенный на пол и его жизнь чуть не сложила свои черные бархатные крылья перед лицом Председателя всех времен.

    "Вот так встречали в социалистических странах наши просьбы, которые, будь они изложены Соединенным Штатам (я не говорю "сейчас", я имею в виду нормальные времена), вызвали бы хохот у всех правителей и у всех коммерсантов этой страны..." Так формировались отношения революционного альтруизма, с одной стороны, и революционной требовательности - с другой, весьма неоднозначные, как на них ни посмотри. Придет время - и Че Гевара публично, на весь мир напомнит Москве и Пекину, что они просто обязаны платить.

    Очень понравилась Че Геваре Народно-Демократическая Корея, в которой он увидел если не прообраз идеального государства, то, во всяком случае, образец, на который Кубе следует равняться.

    "У них во всей промышленности одна проблема, которую нам бы хотелось иметь (и мы будем ее иметь через два-три года),- проблема нехватки рабочих рук. Корея ускоренно механизирует все сельское хозяйство, чтобы высвободить рабочие руки и выполнить с их помощью свои планы, а также готовится поставлять своим братьям на Юге полуострова продукцию текстильных фабрик и прочее, чтобы помочь им преодолеть тяготы североамериканского колониального господства..." Корейский Ленин на портретах, изготовленных местными художниками, был сухо улыбчив и слетка узкоглаз. Кубинский, надо полагать, будет чернявым и густобровым...

    Легкость, с которой были достигнуты все поставленные перед делегацией цели, уступчивость, проявленная социалистическими странами, уважение и симпатия к кубинской революции, которые ощущались в любом контакте на любом уровне,- все это окрылило Че Гевару, укрепило его в уверенности, что мир воистину глубоко, неистребимо однороден и движется в единственно верном направлении... Та горькая истина, которая нам только теперь открывается и заключается в том, что единственное направление (то, которое мы объявляем единственным) никогда не бывает верным, в те времена не была бы принята, пожалуй, никем и вызвала бы хор возмущения и справа, и слева, из-под земли и с самих небес... Не только Че Гевара, но и тысячи, десятки тысяч других мятежников жили в счастливой уверенности, что в рамки их концепции легко укладывается весь мировой опыт и что в данный, текущий момент они конечно же находятся на вершине истории.

    "Да, мы пребываем в состоянии экономической и почти неэкономической войны с огромной державой, поддерживаемые другой огромной державой... но мы не наблюдатели в битве колоссов вокруг Кубы. Мы - важнейшие участники этой борьбы... У нас здесь, если говорить правду, с точки зрения всемирной истории ничего еще, к счастью, не происходило. Мы говорим о 20 тысячах погибших, а там речь идет о 20 миллионах... И тем не менее в этой стране готовы идти на риск атомной войны и невообразимых разрушений, когда цифра погибших во много раз возрастет,- единственно во имя поддержания принципа и защиты Кубы... Мы должны быть достойны такого доверия..."



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com