Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 13

    Успех Эрнесто Че Гевары на переговорах в социалистическом мире был настолько бесспорным, что на Кубе теперь никому и в голову бы не пришло сетовать, что финансами и промышленностью страны руководит не тот человек. Как-то стало даже забываться то обстоятельство, что Че Гевара - врач по образованию. Жесткий самоконтроль и исступленная преданность делу являются факторами гипнотическими. Че внушил себе, что нужен революции в настоящее время именно как финансист и экономист, он мыслил, говорил, держал себя, ощущал себя как революционный экономист, и эта уверенность его передавалась окружающим. Для него было бесспорно, что есть просто экономисты и есть экономисты революционные, первые являются профессионалами, пусть даже опытными и добросовестными, но неспособными работать в условиях уплотненного времени, с уважением к жизни не такой, какова она есть, а такой, какою она должна сделаться в результате революционного ее развития; вторые же, как правило, самоучки либо обученные наспех, в кратчайшие сроки, а потому свободные от груза традиций и опыта, способны на внезапные озарения и, в сущности, пригодны именно для работы на грядущее.

    Когда в феврале 1961 года Че Гевара был назначен министром промышленности, все восприняли это как явление совершенно закономерное, и сам он был уверен, что занимает это место по праву, ибо он лучше всяких Фелипе Пасосов знал, куда вести индустриализацию. Почему он не стал министром здравоохранения? Сама мысль об этом показалась бы ему противоестественной: он сам признавался, что не хочет лечить отдельных людей, он хотел лечить народы. Здравоохранение занимается бренной плотью, которая не поддается идеологической экспансии, экономика - поддается, и, если ее должным образом перестроить, возникнут новые отношения между людьми, очищенные от материальной выгоды, от собственности и денег, на почве этих отношений вырастет новая мораль, что приведет к расцвету высшей духовности и к формированию нового человека. "Согласно нашей концепции,- писал он,- необходимо со всей решительностью ликвидировать рынок, деньги и, следовательно, рычаг материального интереса - или, лучше сказать, условия, которые вызывают его существование... Личный интерес и личный доход должны исчезнуть из списка психологических побуждений".

    Само понятие "новый человек", как бы пронизанное воздухом и светом, избавленное от примитивной телесности, заключало в себе обещание счастья, раскрепощение, освобождение от удушья, освобождение, которого вся фармация, терапия и хирургия планеты не смогли бы достичь. И наикратчайший путь в это счастливое завтра лежал через распахнутые врата социалистической индустриализации.

    То, что досталось Че Геваре в наследство от старого мира,- это была не индустрия, это было полупромышленное, полуремесленное крошево, броуново мельтешение мелкобуржуазных частиц: четыре сотни более или менее крупных фабрик и бесчисленное множество мелких мастерских, которые на Кубе называют "чинчалес" (то ли клоповники, то ли лабазы). Чтобы привести в порядок эту стихию, Че Гевара решил прежде всего укрупнить "чинчалес", свести их в серьезные мастерские, где можно было бы применять технику, наращивать производство и соответственно снижать затраты на единицу продукции. Прежние хозяйчики, изворотливые, но зацикленные на личную выгоду, каким-то образом сами себя снабжали и финансировали, вступая в сговор с такими же ловчилами, как они. Национализация с этим разгулом инстинктов покончила, и на смену анархии пришла Система Бюджетного Финансирования и Снабжения.

    В своих экономических воззрениях Че Гевара исходил из того, что после перехода средств производства в руки государства закон стоимости и все меркантильные категории, которых требует его применение, автоматически утрачивают управляющую силу. Вообще категории торговли в отношениях между социалистическими предприятиями, являющимися частью огромного предприятия - Государства, не имеют смысла. Понятия "рентабельность", "товар как экономическая единица" и прочие термины буржуазной экономики не только неприменимы к социалистической хозяйственной практике, но и вредны, поскольку, единожды примененные, они начинают существовать сами по себе и диктовать свою волю в отношениях между людьми. Вряд ли дон Эрнесто, любивший поговорить о бесчеловечности чистогана, мог предвидеть, что его наивный антикапитализм даст такие буйные всходы. Че рассматривал капитал, свободное предпринимательство как главный источник зла на земле и как главное препятствие к переделке человеческой природы. Переделав самого себя, из угрюмого, болезненного, незащищенного юноши вылепив непобедимого вождя, облаченного в цельнолитую броню идеи, Че был. уверен, что такой же сознательной, целенаправленной (пускай насильственной) переделке необходимо подвергнуть и каждого человека в отдельности, и человеческую природу в целом. Отмена законов, "данных Адамом и Евой", представлялась ему не только осуществимой, но и осуществимой в кратчайшие сроки. Лечить народы в его понимании означало подвергать их постоянному "прямому воспитанию" через специально созданный воспитательно-пропагандистский аппарат государства.

    "Индивидуум подвергается непрерывному воздействию новой власти и осознает, что не вполне соответствует ей..." Это целенаправленное внушение каждому чувства несоответствия, недостойности, чувства вины перед государственной властью - вещь достаточно хорошо нам знакомая, хотя, надо признать, никто у нас не говорил об этом так прямо, как это сделал Че Гевара в своем письме редактору уругвайского еженедельника "Марча".

    "Подвергаясь к тому же давлению со стороны уже перевоспитавшейся массы, индивидуум старается приспособиться к ситуации... и ощущает, что именно его собственные недостатки и дефекты развития мешают ему освоиться в ней до сих пор. Так он начинает уже воспитывать сам себя..."

    Вырисовывается достаточно четкая система: воспитательное воздействие власти - давление перевоспитавшейся массы - самовоспитание, преодоление дефектов своей индивидуальности в интересах приспособления. А целью этого процесса является создание устойчивого множества людей, объединенных общей идеей.

    "В образе множества людей, движущихся к будущему, заложена и концепция гармоничной системы желобов, запруд, перекатов, пригодных для отбора тех, кому шагать в авангарде, для поощрения старательных и наказания тех, кто пытается помешать..." Небольшое эстетическое противоречие, заложенное в этой модели (одновременно движущейся и в то же время неподвижной), не мешает нам очень зримо угадать в ней то, что каждому из нас доводилось видеть в действии: гладкие желоба, уносящие счастливчиков к карьере, запруды, у которых, без всякой надежды выбраться, скапливаются недостойные, и перекаты, проскочив через которые и не свернув себе шею, попадаешь в пожизненное благополучие. Все это было бы похоже на детскую настольную игру с катающимися по наклонной доске шариками, если бы роль шариков не выполняли тут обкатанные человеческие головы... Впрочем, мысль о пожизненном благополучии и о гарантированной карьере абсолютно чужда бородатому человеку в черном берете со звездочкой, наклонившемуся над гигантским столом и вглядывающемуся в него требовательным взглядом темных расширенных глаз:

    его идея чиста и благородна, никакие льготы для авангарда не заложены в его идеальную модель. "Авангард идеологически более развит, чем масса... В нем происходят качественные изменения, которые позволяют ему идти на жертвы при выполнении своей авангардной функции... Он знает, что славная эпоха, в которую ему выпало жить,- это эпоха жертв: он знает, что значит жертвовать собою".

    Все это изложено предельно просто и определенно:

    ни ложного пафоса, ни словесных выкрутасов. Таким был строй мысли Эрнесто Че Гевары, таким - чуждым позы, фальши и стремления во что бы то ни стало понравиться - был он сам. Сказать, что Че лишен был противоречий, означало бы упростить анализ: по меньшей мере одно противоречие в нем было, и весьма существенное. Сам индивидуалист до последней клетки мозга, Че неприязненно относился к индивидуалистам, ко всем тем, "кто на фоне всеобщего движения вперед ищет особые индивидуальные тропы". Его сознание было так плотно заполнено общемировой моделью, что даже щели в нем не оставалось для признания неповторимости другого "Я". Вообще для идеи любая неповторимость, любое своеобразие (психическое, национальное - любое) - это дефект материала, щербина, которую следует зашлифовать. Меж тем как для живой жизни неповторимость является источником развития, главнейшим, если вообще не единственным. Че Гевара видел источник развития в себе. И очень верно сказал о нем один из его товарищей по боливийской герилье:

    "Че был тем самым человеком, о котором он говорил, хотя сам об этом не подозревал. Он был тем самым новым человеком, о котором он мечтал".

    Между тем Куба переживала трудности, неизбежно сопутствующие любой революционной ломке, а в данном случае еще и усугубленные североамериканской экономической блокадой. Ухудшение качества городской жизни шло так стремительно, что, вернувшись из поездки в социалистический мир, Че Гевара не мог этого не заметить. Универмаги опустели, в них не было самых элементарных товаров, зато продавались предметы бессмысленной роскоши, вроде французских душистых экстрактов для ванн. Год назад весь городской транспорт катался па североамериканских горюче-смазочных материалах, а запчасти для такси и автобусов выписывались из Флориды. Теперь все это благополучие кончилось, и транспорт стал давать сбои. Отхлынули волны туристов, в любом многоэтажном отеле номер с кондиционером можно было теперь снять за три доллара в сутки (а раньше платили сорок), причем кондиционеры, как правило, уже не работали. Теперь в "Ривьере" размещались скромные курсистки из кубинской провинции, приезжавшие в Гавану, чтобы учиться домоводству и шитью. Все это было понятно и даже в какой-то мере естественно, и население стоически переносило временные трудности под аккомпанемент повсюду звучавшего радио, которое передавало речи Фиделя Кастро, официальные коммюнике, декреты, указы,- и, конечно, непрерывную маршевую музыку. Однако некоторые вещи должны были насторожить революционного экономиста. Пускай торговля с Соединенными Штатами, которую Рауль Кастро остроумно назвал обменом долларов на центы, сошла на нет, пускай туристы больше не сорят на Кубе деньгами, а девушки легкого поведения вынуждены заняться кройкой и шитьем,- но что случилось с продуктами питания местного производства? Еще в начале года уличная торговля Гаваны захлебывалась в собственном, доморощенном изобилии, которым только и может гордиться мировая деревня: на каждом углу продавалось мороженое в щедрой смеси с любыми, по вкусу заказчика, фруктами, великолепные креветки, не говоря уже об ананасах, дынях, апельсинах, папайе и кокосовом молоке. Теперь же ничего этого не было, все пропало, развеялось как дым, на скудных лотках громоздились лишь водянистые арбузы. Как же так? Паутина перекупной и посреднической торговли была решительно выметена с рынков, и крестьянин сам мог вступать в контакт с покупателем - конечно, через торговый департамент ИНРА. Казалось бы, после реформы крестьянские хозяйства должны были завалить город дешевыми продуктами, но ничего подобного не произошло. Горожане шептались, что все теперь отправляется в Россию, где нет ни устриц, ни ананасов. Другие возражали, что ничего подобного, все съедает гуахиро, который наконец-то понял, что значит питаться хорошо. Третьи пеняли на рост зарплаты: покупательная способность городского жителя возросла, и говядины, к примеру, теперь едят вдвое больше, чем раньше, этак можно остаться без поголовья крупного рогатого скота. Рауль Кастро, выступая по телевидению, рекомендовал потреблять больше рыбы и баранины, не слишком популярной на Кубе, продиктовал даже несколько рецептов, оставшихся в памяти с холостяцких времен. Все это было очень по-семейному, по-домашнему: временные трудности, друзья, отнесемся к ним проще.

    Че Гевара активно включился в эту разъяснительную кампанию. Настойчиво и терпеливо он внушал кубинцам, что нужно меньше танцевать на карнавалах и не кивать при любой возникающей трудности в сторону империалистической твердыни: это все они, мол, там виноваты. Да, в Соединенных Штатах больше не курят наши сигары, это серьезный удар по экономике Кубы. Да, в Майами переехало триста тысяч человек, далеко не все они монахини и проститутки, есть среди них и ценные специалисты, которых нам теперь очень не хватает. Но в прогулах наших служащих, в разгильдяйстве и беспечности Соединенные Штаты винить нельзя. Многие трудности мы создаем себе сами. Вот мы жалуемся на отсутствие ветчины и на большие очереди за мясом. А разве не мы сами легкомысленно послали на убой столько скота, когда казалось, что на веки вечные хватит? Мы ропщем, что плохая стала кока-кола, похожа на микстуру от кашля, но это же наш, кубинский рецепт. Нам не нравится отсутствие импортных лекарств, а разве не сами мы просим врачей, чтобы они выписывали нам североамериканские? Врачи охотно выписывают, зная, что их не купишь, и делают это иногда со злорадством. А почему бы не довериться пилюлям отечественного производства? "Народ должен понять, что эффективность лекарства не зависит от цвета пилюль и что лекарств на свете меньше, чем фармацевтических фирм. Конкуренция между отдельными фирмами - не что иное, как жульничество, и в социалистической стране ей нет места!"

    Революции ведут счет времени на эпохи и часто начинают с того, что вводят свой, новый, рассчитанный, естественно, на вечность календарь. Не была исключением и кубинская революция, положившая начало новому летосчислению: 1959-й - "Год Революции", 1960-й - "Год Аграрной Реформы", 1961-й - "Год Просвещения"... С начала этого года все кубинцы, стар и млад, с головой окунулись в учебу. Курсы машинописи и стенографии, курсы слесарного дела, курсы агротехники, все ускоренные и краткосрочные, открывались чуть ли не каждый день. И конечно же, курсы ликвидации неграмотности. На улицах появились юноши и девушки со значками "Учитель-доброволец ИНРА" и с книжечками "Картилья", предназначенными для ускоренного, за три месяца, обучения грамоте и счету. Звездой телевидения стала Столетняя старушка, научившаяся читать.

    А на набережной Гаваны расставлены были четырехствольные зенитки "куатробокас", у подъездов учреждений строились брустверы из мешков с песком, по ночам город погружался в затемнение. Ждали вторжения. Испаноязычное радио, вещавшее на Кубу из соседних стран, заверяло, что в самом скором времени кубинцы обретут свободу. Стены домов в Гаване были увешаны лозунгами:

    "Си вьенен - кедан! Придут - так полягут!" В генштабе Кубы обсуждался вопрос, не перебраться ли Фиделю Кастро в укрепленное место в горах...

    Первый вторник после первого понедельника ноября в США принес победу Джону Кеннеди, Ричард Никсон признал свое поражение, и кубинцы восприняли это далеко не так благодушно, как москвичи, отчего-то сразу уверовавшие, что новый президент - хороший человек. В Гаване помнили, что это Кеннеди в ходе предвыборной борьбы настаивал на том, что США не могут потерпеть социалистическую революцию в 160 километрах от своих берегов (на что Фидель Кастро остроумно заметил: "Так пусть переедут!"), а Никсон объявлял эти декларации неправильными и безответственными. Фотогеничные лидеры частенько обнаруживают склонность к силовым методам, рассудительный государственный деятель внешне, как правило, неказист. Нельзя было исключить и такой вариант, что старый Эйзенхауэр даст добро на вторжение под занавес, чтобы закрепить за собой место в истории. К счастью, Айк предпочел другой, более мудрый способ завершить свое президентство: уходя, он предупредил Америку об опасном могуществе военно-промышленного комплекса. Да и молодой президент на инаугурационной церемонии сделал обнадеживающий намек, произнеся многозначную фразу: "Кубинский вопрос прояснен".

    Тем не менее план высадки кубинских оппозиционеров был уже одобрен Комитетом начальников штабов Соединенных Штатов и под кодовым названием "Плутон" принят к исполнению, так что Кеннеди не мог ничего изменить, и, быть может, фраза "Вопрос прояснен" означала именно это. Впрочем, "не мог" - не совсем точное слово. Мог, но не захотел ничего отменять: Аллеи Даллес и военные заверяли президента, что шансы на успех даже выше, чем в Гватемале, поскольку армия Кастро деморализована чистками, а в городах неизбежно восстание. Успех вторжения открывал многообещающие возможности, развязывал руки для работы на "новые рубежи", и против такого искушения Кеннеди не сумел устоять. Единственное, чего он добился от министра обороны Макнамары,- это обещание, что во время операции военные корабли США будут держаться за пределами двадцатимильной зоны. Аллен Даллес рассчитывал, что в случае неблагоприятного хода высадки президенту уже некуда будет отступать и он даст разрешение на высадку морской пехоты. Однако у Кеннеди имелось твердое мнение на этот счет, и накануне вторжения он еще раз напомнил, что ни один американский военнослужащий ни при каких условиях не должен быть замешан в боевых действиях на Кубе. Возможно, именно эта настойчивость в конце концов и привела Джона Кеннеди к гибели.

    Ровно в полночь 16 апреля семь десантных и транспортных кораблей ВМФ США подошли к кубинскому берегу на юге провинции Лас-Вильяс, и наемники, общим числом около тысячи человек (не считая парашютного десанта, который был сброшен позднее) стали высаживаться на берег. Участникам экспедиции было объявлено, что Пятый флот и бомбардировочная авиация США в нужный момент придут к ним на помощь. Высадка прошла без осложнений, на берегу оказалась отлично вооруженная бригада, в распоряжении которой имелись мортиры, безоткатные пушки, пять танков М-1 и десять броневиков. Бригаде предстояло взять ближний аэродром, чтобы использовать его для переброски подкреплений и снабжения. А дальше - обычный для таких дел сценарий: освобожденная территория, временное правительство. международное признание, прямая военная помощь... Многим из нас в Москве казалось тогда, что дни и даже часы кубинской революции сочтены: дядюшка Сэм взялся за дело засучив рукава и не успокоится, пока своего не добьется. Испаноязычные радиостанции наперебой сообщали: "Остров Пинос занят Освободительной армией, десять тысяч заключенных влились в ее ряды! Фидель Кастро бежал, Рауль взят в плен, Че Гевара покончил с собой! В столице - уличные бои, отель "Гавана либре" полностью разрушен..." Однако события развивались иначе. Освободительная армия встретила на кубинском берегу ожесточенное сопротивление, парашютный десант не сумел пробиться к основной группе, самолеты Фиделя Кастро потопили четыре десантных корабля, и к концу дня Фидель Кастро подтянул к району вторжения танки. Танки были наши, советские. Т-34. что же касается самолетов, то здесь ясности нет. Кубинские источники утверждают, что никаких советских МИГов в распоряжении правительства не было, имелось только два английских винтовых и один В-26.

    Энрике Сальгадо больше доверяет "ностальгическим изгнанникам" из Освободительной армии, радировавшим на корабли: "Нас атакуют МИГи!>>

    Как бы то ни было, Освободительная армия оказалась притиснутой к берегу и продержалась меньше трех суток. Не оправдались и расчеты на обещанное Джону Кеннеди восстание в Гаване: активисты квартальных КЗР, заблаговременно отметившие адреса всех подозрительных соседей, сразу же после сообщения о начале высадки приняли "превентивные меры безопасности". "Конечно,- пишет наш журналист, свидетель этих событий,- вместе с активными контрреволюционерами, вместе с платными диверсантами в то тревожное утро были арестованы и просто обезврежены болтуны и даже невинные люди. Им от имени правительства были принесены извинения". С извинениями все понятно, неясно одно: почему же все-таки "конечно"?

    Джон Кеннеди был в отчаянии: человек весьма честолюбивый, он рассчитывал на то, что его президентство впишет золотые страницы в историю Америки, а вместо этого в первые же месяцы его посадили в такую калошу. Рассказывают, что 18 апреля вечером, когда в Белом доме шел прием для конгрессменов, президента еле уговорили надеть смокинг и выйти к гостям. В последний момент нервы у президента дрогнули, и он отдал-таки приказ нанести по наступающим войскам Фиделя Кастро бомбовый удар, однако из-за разницы в часовых поясах самолеты с авианосца "Эссекс" запоздали, и поддерживать с воздуха было уже некого. Кеннеди жаловался на военных: "Они все это нарочно подстроили, чтобы меня погубить..."

    Пленные наемники, среди которых, говорят, оказался и сын бывшего премьер-министра Кардоны, обвиняли своих стариков, отсиживающихся в Майами, и роптали на американцев: "Как это Аллен Даллес мог не знать, что у Кастро есть танки?" Фидель Кастро предложил отправить их всех в США - в обмен на пятьсот тракторов, и позднее, при посредничестве вдовы Рузвельта, операция "Тракторы за свободу" быпа проведена.

    В дни вторжения Че Гевара, как и все вожди революции, находился на передовой. По столице ходили слухи, что он ранен, что на него совершено покушение. Ильда Гадеа пишет, что, когда он зашел повидать дочку, у него действительно была ссадина на лице. Произошла какая-то фантастическая история: пистолет выпал у него из кобуры, произошел выстрел, и нуля оцарапала ему скулу.

    "Еще один звонок,- сказал Эрнесто Ильде.- На сантиметр ближе - и я бы перед тобой не стоял". Первомай 1961 года отмечался на Кубе с особым размахом. Вечером 30 апреля по гаванским набережным невозможно было проехать: они были запружены грузовиками, на которых в столицу из всех провинций свозили крестьян, одетых так, как это нравилось Фиделю Кастро: в сомбреро из пальмовых листьев и в просторные белые рубахи. Миллион человек (а кто говорит - даже два) были собраны в ту ночь на пустырях столицы. В шесть утра братья Кастро и Че Гевара возглавили шествие. На площади Революции вожди вместе с почетными гостями поднялись на трибуну, и в течение четырнадцати часов мимо них медленно двигалась процессия под транспарантами: "Фидель, Хрущев, эстамос кон лос дос! Мы с вами обоими!", "К стенке изменников!", "Куба не продается!" К пяти часам вечера некоторые колонны на окраинах Гаваны еще не двинулись с места. Люди весь день стояли на солнцепеке, многие падали в обморок. С утра еще разносили бесплатные бутерброды и кока-колу, но к обеду все это кончилось. Вечером, после карнавальной и спортивной программы, состоялся военный парад. И только в двадцать два ноль-ноль Фидель Кастро подошел к микрофону. Он говорил почти до рассвета. О чем? О постыдном поражении янки, о первом космонавте планеты ("Мы живем в эпоху космических полетов, хотя, впрочем, этот вид путешествий еще недоступен США..."), о пленных наемниках, "папенькиных сынках", которые в это время смотрели прямую трансляцию во Дворце спорта, об учении Христа...

    "Фидель здесь вождь,- так сказал Че, отвечая на вопросы журналистов.- Спрашивайте его, неважно, какие темы вас интересуют. Он говорит обо всем, о божеском и о человеческом".

    На Кубе к тому времени окончательно сложился триумвират вождей: братья Кастро и Че Гевара (четвертый, любимец нации Камило Сьенфуэгос, погиб при загадочных обстоятельствах в авиакатастрофе во время мятежа Уберта Матоса). "Если Фидель-это сердце революции, то Рауль - ее рука, а Че Гевара - ее голова". Их популярность была примерно равной, хотя пальма первенства, безусловно, оставалась за Фиделем Кастро - с его влиянием на массы людей. Но и Че был обласкан кубинским народом. "Все девушки Латинской Америки влюблены в Че,- с восторгом пишет французская журналистка.- Он очень красив: бледное романтическое лицо с большими черными глазами и маленькой взъерошенной бородкой! Прямо Сен-Жюст! Че-самый левый из всех революционеров! Несмотря на тяжелую астму, он воевал в Гватемале против американской морской пехоты..." Все это было верно - за исключением того, что американской морской пехоты не было в Гватемале и Че Гевара там не воевал. Донья Селия была счастлива тем, что ее первенец находится на вершине вселенской славы, и свое призвание она теперь видела в беззаветном материнском служении тому делу, которое Эрнесто считал своим. Приезжая на Кубу, она повсюду следовала за ним, присутствовала на митингах и на совещаниях в его министерстве. Говорят, она даже делала попытки принять участие в решении каких-то государственных вопросов, и Эрнесто вынужден был ее сдерживать:

    "Старушка, успокойся, пожалуйста. Есть вещи, в которых ты ничего не смыслишь. Не заставляй меня делать лишние движения". Об этом рассказывает Энрике Сальгадо, не замечая, какую странную метаморфозу претерпела роковая материнская тень... В августе 1961 года, все еще на волне революционного оптимизма, Че Гевара отправился в Уругвай на конференцию Межамериканского экономического совета, где должен был обсуждаться план президента Кеннеди, получивший название "Союз ради прогресса". Многие в Испаноамерике считали, что если Кеннеди предлагает братским республикам Западного полушария льготные кредиты и обещает многомиллиардные инвестиции, то благодарить за это нужно Фиделя Кастро и его революцию. Видимо, так оно и было: Кеннеди хотел нейтрализовать "дурной кубинский пример" и вызвать в Латинской Америке процессы, которые способствовали бы возвращению Кубы в лоно свободного мира. Если бы молодой президент был волен в своих действиях, он - ни за что не связал бы свою репутацию с высадкой на Кубе каких-то там ностальгически настроенных папенькиных сынков... но что делать, власть - это лишь одна из форм несвободы, по цепкости своих сетей не уступающая добровольному рабству. Теперь же, когда случилось то, что случилось, нужно было мириться с тем, что Куба придет на конференцию победительницей и постарается набрать еще больше очков.

    Прибытие Че Гевары в Монтевидео стало сенсацией. Когда команданте в оливковой униформе, в неизменном черном берете появился на верхней ступеньке самолетного трапа и жадно вдохнул зимний воздух родного Юга, толпа, собравшаяся в аэропорту "Карраско", разразилась приветственными криками: "Куба - си! Янки - но!" Испаноамерика радовалась победе кубинской революции не потому, что она так уж страстно желала, чтобы алый флаг коммунизма взвился над всем континентом, и не потому, что она так люто ненавидела североамериканцев (хотя поражение сильнейшего, привыкшего без труда побеждать, вызывает какое-то удовлетворение даже у самого равнодушного к политике и к спорту), но потому, что теперь новая Куба олицетворяла для нее альтернативу, возможность иного выбора: совсем не обязательно к ней склоняться, но важно, чтобы она была. Нет ничего удивительного поэтому, что Монтевидео оказал восторженный прием своему земляку: триумф лаплатца там, в далекой Кубе (не менее далекой, чем от нас остров Мальта), воспринимался здесь, под Южным Крестом, очень лично и вызывал волнующие ассоциации с кондотьерством свободы времен Боливара и Сан-Мартина. Десятки автомобилей частных граждан сопровождали его кортеж до курортного городка Пунта-дель-Эсте, где должна была проходить конференция. Что чувствовал Эрнесто Гевара, оказавшись в такой близости к родным местам, гадать мы не станем. И напрасно это делает испанский психоаналитик, вдруг обнаруживший пристрастие к банальностям: "Возбуждены его ретроспективные чувства, как будто он дома. Мате, танго и хороший футбол..." Небогатый набор ассоциаций, если правду сказать, да и неверный: с мате Че Гевара не расставался и на Кубе, танго для него никогда не существовало, а хорошего аргентинского футбола (во всяком случае, такого, о котором стоило бы говорить отдельно) он не дождался, поскольку покинул родину в 1953 году.

    Выступая на конференции У августа, Че Гевара поблагодарил правительство и народ Уругвая за сердечный прием - и сразу же, не тратя более времени на церемонии, ринулся в бой. Он развернул перед слушателями обновленную, но, как и прежде, бинарную картину мира, являющего собой арену противоборства двух сверхдержав:

    Берлин, за который Кеннеди обязался идти вплоть до мировой войны, разделенные Вьетнам и Корея, Формоза, стонущая в руках Чан Кайши, истекающий кровью Алжир, Конго, где в начале этого года был убит империалистами Лумумба. "Куба - это только часть мира, находящегося в мучительном неведении, пойдет ли одна из враждующих сторон (более слабая, но и более агрессивная) на то, чтобы совершить грубую ошибку и развязать заведомо бессмысленный конфликт". "Более слабая, но и более агрессивная" - речь шла о Соединенных Штатах, в те дни это не нужно было никому объяснять: окрыленный разгромом Освободительной армии, Че Гевара был не одинок в своем убеждении, что североамериканский империализм выходит на свою финишную прямую, и весь вопрос только в том, успеет ли он развязать третью мировую войну до своей неминуемой гибели. Наша печать тогда настойчиво внушала нам, что внешняя политика США терпит провал за провалом, что военные союзы США разваливаются, точно карточные домики, что костлявая рука кризиса стучится в дверь американской экономики, а уж о духовной деградации нечего и говорить, недаром по радио в Нью-Йорке так часто звучит русская песня "А я несчастная, торговка частная..."- ибо это есть прообраз самих США. Звездным фоном для такой пропаганды были блистательные успехи нашей страны в космосе:

    многим тогда (и в самих США) представлялось, что через год-другой в небесах будет не протолкнуться среди космических кораблей, пилотируемых советскими майорами и подполковниками. Если мы сами, чувствуя, что хрущевская революция пошла на убыль, тем не менее хранили убеждение, что страна наша находится на великом подъеме, стоит ли удивляться, что этому верили и другие...

    "О темпах роста. В настоящее время 2,5 процента годовых для Латинской Америки - прекрасно. Боливия объявила, что у нее 5 процентов: мы поздравляем ее и говорим, что при мобилизации народных ресурсов и при еще одном усилии можно иметь 10 процентов.

    Мы говорим о 10 процентах роста без опасений. При нынешних темпах Латинская Америка, имея сейчас 330 долларов на душу в год, к 1980 году будет иметь 500, а Куба-3000 долларов, больше, чем США. Не верите - отлично, давайте потягаемся, сеньоры. Пусть нас оставят в покое, пусть нам дадут развиваться, а через двадцать лет мы встретимся вновь и поглядим, является ли это песнью коммунистической сирены или чем-то еще".

    Высмеивая доклад, подготовленный к конференции группой "рассудительных специалистов" Международного банка реконструкции и развития, среди которых значился и его давний соперник Фелипе Пасос, Че Гевара отметил, что почти третью часть средств, выделяемых но программе "Союз ради прогресса", группа Пасоса отводит на жилье, водопроводы и канализацию. "На канализацию... В этом есть что-то колониальное. У меня такое впечатление, что кое-кто старается сделать из сортира фундаментальную вещь. Если мне позволит сеньор председатель, я от имени кубинской делегации выражу глубокое сожаление, что мы отказались от услуг такого способного специалиста, как руководитель этой группы экспертов доктор Фелипе Пасос. С его умом и работоспособностью да при нашей революционной активности за два года Куба сделалась бы раем сортиров, не имея ни одной из тех двухсот пятидесяти фабрик, которые мы сейчас сооружаем... Не кажется ли вам, сеньоры, что вас разыгрывают? Даются доллары на строительство автострад, на строительство коллекторов сточных вод, а откуда возьмутся сточные воды? Не надо быть гением, чтобы сообразить. Почему не выделяются доллары на машины и оборудование, на превращение наших слаборазвитых стран сразу в индустриальные? Все это просто прискорбно".

    Полемический азарт заразителен, и в свое время, читая газетные отчеты о том, как Че Гевара дал открытый бой "Союзу ради прогресса", мы тоже посмеивались над незадачливыми экспертами, которые спускают миллионы в канализацию и не доходят своим скудным умом, что проще и быстрее строить фабрики без очистных сооружений, без подъездных путей и без жилья...



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com