Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 15

    Развязка Карибского кризиса была тяжелым разочарованием для Че Гевары: ракетный щит оказался ненадежным, великие державы пошли на компромисс, обещавший наступление длительного и тягостного затишья. Казалось бы, все разрешилось благополучно для Кубы: карантин был снят, угроза вторжения миновала, а это означало, что серебристые болванки, пролежавшие три месяца в зеленой траве Сьерра-Маэстры, сыграли-таки свою роль... но мир представлялся теперь слепым и бессмысленным, как часы, лишенные стрелок: механизм работал, но время не шло, оно уходило напрасно.

    "Этот жалкий, мучительный для нас мир..." Министерские обязанности требовали от Че Гевары присутствия на приемах и празднествах, поездок за рубеж. публичных выступлений, и он от этих дел не уклонялся, однако прежнего значения и смысла в них уже не находил. Он ездил во Францию, Чехословакию, Алжир, представлял Кубу на конференции ООН но торговле и развитию в Женеве, выступал на открытии новых заводов... Такое существование в безвременье продолжалось для него почти два года. Ильда Гадеа, хороню знавшая эту мятежную натуру, свидетельствует:

    "Эти годы были не самыми счастливыми в его жизни. Лучше делать революции, чем входить в состав правительств, которые дробят историю на череду механических церемоний... Ему не нравилась такая жизнь. Он был пунктуален в своих встречах, принимал людей и занимался бумагами до рассвета, а конец недели посвящал работе в деревне или на фабриках". На рубке тростника, разгрузке судов в Гаванском порту и на уборке заводских территорий Че Гевара отрабатывал по 20 часов в неделю (сверхурочно и, естественно, бесплатно), за что даже получил грамоту ударника коммунистического труда. Индустриализация на Кубе двигалась не так быстро, как хотел бы Че Гевара и как ему это представлялось в славные дни конференции в Пунта-дель-Эсте: прирост промышленного производства вместо обещанных двенадцати процентов составил лишь шесть. Становилось все яснее, что превращение Кубы в самую индустриальную страну Латинской Америки - это процесс, который займет годы и годы. А жизнь утекала, как вода, и, что самое печальное, все дальше в прошлое отступало высокое человеческое братство времен революционной войны...

    События, последовавшие после ракетного кризиса, лишь подтверждали его предположения, что наступило затухание революционного процесса и что социалистический мир все более погрязает в своих эгоистических интересах. После выстрела в Далласе, унесшего жизнь 35-го президента США, североамериканская политика в отношении Кубы вновь ужесточилась, а Тонкинский инцидент, спровоцированный Соединенными Штатами в августе 1964 года и положивший начало эскалации вьетнамской войны, стал для Че Гевары прямым доказательством того, что ни Москва, ни Пекин, занятые своими распрями, не являются надежным тылом мирового революционного движения: "Североамериканский империализм виновен в агрессии, его преступления велики; и совершаются они по всему свету. Все это мы уже знаем, господа! Но точно так же виновны и те, кто в решающий момент уклонился от объявления Вьетнама неотъемлемой частью социалистической территории, подвергнувшись, это верно, риску войны мирового масштаба, но и принудив североамериканский империализм сделать соответствующие выводы. Виновны и те, кто поддерживает войну обвинений и козней, давно уже начатую двумя самыми крупными державами социалистического лагеря. Так спросим же в расчете на честный ответ: разве не находится Вьетнам в одиночестве?" Не одному Че Геваре приходила в голову эта мысль в же печальные времена: на наших московских кухнях старики, не остывшие еще от т о й войны, возмущенно потрясали газетами: "Ну почему мы все это терпим? Ну сколько можно это терпеть?" А молодые, не зная еще, что ответить, пожимали плечами...

    В октябре 1964 года был смещен со всех своих постов и отправлен на пенсию Никита Хрущев, его место занял молодой, энергичный и очень перспективный деятель Леонид Брежнев, с именем которого многие связывали отказ от ревизионистского курса па мирное сосуществование. Смещение носило характер дворцового переворота, и, судя по сведениям, поступавшим из Советского Союза, никого там особенно не опечалило; армия была раздражена сокращениями, госбезопасность - падением своего престижа, аппарат утомился от беспрерывных чисток и разрушения дорогих ему внутренних связей, интеллигенция имела к Никите Хрущеву свои претензии, народ недоволен был ухудшением качества жизни. Слоном, наступили новые времена, и к новому руководству великой державы необходимо было присмотреться. 5 ноября 1964 года Эрнесто Че Гевара прибыл в Москву на Октябрьские праздники. В Москве было свежо, на 7 Ноября предсказывали шестиградусный мороз. Традиционное торжественное заседание на этот раз проходило не в холодном и неуютном Дворце спорта, а в гигантском, роскошно оборудованном зале нового внушительного здания, выстроенного в Кремле. Че Гевара сидел в президиуме рядом с Долорес Ибаррури, за спиной у них дышал) холодком высокий металлический занавес.

    С докладом выступал Леонид Брежнев. Память об отстраненном лидере была еще слишком свежа, и значительную часть своей речи Брежнев посвятил оценке предшествующего периода-так называемого "славного десятилетия". Он процитировал Ленина: "У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни не знал",- и зал разразился бурными радостными аплодисментами. "ЦК КПСС и Советское правительство,- сказал еще Брежнев,- видят свой долг в том, чтобы осуществлять необходимые мероприятия по совершенствованию руководства народным хозяйством, делая это осмотрительно, без суеты и поспешности". Эти слова были тоже встречены благодарными аплодисментами.

    Однако ничего похожего на критику линии мирного существования в речи не содержалось. Когда Брежнев произнес: "Руки прочь от Республики Куба! Таково требование советского народа и всех честных людей на земле!" - овациям, казалось, не будет конца. Остров Свободы по-прежнему оставался любимцем этих людей, но, если прислушаться, в их аплодисментах было уже что-то не то: исчезла та простодушная радость при одном упоминании Кубы, та горделивая радость, которая так поразила Че Гевару четыре года назад, когда люди ликовали, как будто революционная Куба была творением их собственных рук.

    Седьмого ноября на трибуне Мавзолея Че Гевара стоял на самом левом краю. Сумрачный, отрешенный, с непокрытой головой, он смотрел на ракеты, которые теперь уже не восторгали своими размерами, напротив - вызывали досадливую мысль о том, что все это макеты, пустые внутри муляжи, таких металлических труб можно наварить километры. Новый лидер, заказывавший свой первый парад, хотел удивить мир не размерами, а разнообразием: но площади были провезены тупоголовые чушки с подводных лодок, точеные зенитные ракеты, гигантские установки ПРО, межконтинентальные баллистические и ракеты среднего радиуса. В определенном смысле это был движущийся, громыхающий ребус, и, расшифровывая его, Че Гевара не обнаружил никаких признаков новой решимости. На вопрос журналиста, понравился ли ему военный парад, Че ответил почти автоматически:

    "Да, военный парад, как всегда, выразил мощь великой страны, стоящую на службе мира. Это впечатляет и внушает чувство безопасности, поскольку мы ощущаем поддержку этой мощной страны".

    Вежливые слова, без малейшего отзвука эмоций.

    Демонстрация была так же четко организована, так же одноцветна и озабоченна, эта озабоченность продрогших людей странным образом гармонировала с деловитыми возгласами "ура!". Даже транспаранты над головами колонн были все те же: разве что сельскохозяйственной тематики поубавилось - и конечно же исчезли сияющие портреты Хрущева. Десятки людей пронесли по площади огромную книгу с надписью "Программа КПСС", обрамленную знаменами и цветами. В книге должно было быть записано хрущевское обязательство учредить коммунизм при жизни нынешнего поколения, но этот фанерный ящик наверняка был пуст. Вечером в богатом зале на верхнем этаже Кремлевского Дворца съездов состоялся большой праздничный прием. Хрущевское прошлое еще топталось в задних рядах. На приеме присутствовал Герой Советского Союза маршал Абдель Хаким Амер, до бесславной попытки свергнуть другого Героя Советского Союза, Гамаль Абдель Насера, ему оставалось терпеть меньше трех лет. Брежнев провозгласил здравицу в честь Вооруженных Сил и за Московскую партийную организацию. Все восприняли это как глубокомысленный намек на какие-то важные перемены. Вообще многозначительности в официальной Москве поприбавилось: новые хозяева жизни переглядывались с таким видом, как будто им было известно кое-что еще. Микоян предложил тост за здоровье представителей иностранных государств и за мир во всем мире. О мирном сосуществовании никто не упоминал, но и знаков противоположного значения не подавалось. Шла как будто бы первая читка только что полученной от автора пьесы, с запинанием и оглядкой на текст: должно быть, эти люди полагали, что до генеральной репетиции у них целая вечность.

    С новым руководством Союза ССР Че Гевара встречался дважды: сразу после праздников и еще через неделю, когда все иностранные делегации уже разъехались. Неделя эта была заполнена культурной программой, говоря по правде, жидковатой. Че посетил Архангельское, Институт автоматики и телемеханики, художественную выставку в Манеже, Московский конный завод... На этой последней экскурсии его сопровождал первый секретарь Московского сельского обкома, еще один реликт хрущевской эпохи: на другой день разделение партийных организаций на промышленные и сельские было упразднено. Думается, Че Гевара даже не заметил этого дико винного феномена, он был погружен в себя, рассеянно улыбался и как будто чего-то ждал. Чего? Ответа, который был ему обещан через неделю? "И было нечто символическое в том, что, прежде чем вновь оседлать своего Росинанта, этот рыцарь революции приехал в Советский Союз, чтобы в последний раз склонить голову у Мавзолея Ленина..." - так элегично написано в одной из наших книг. Действительность скорее всего не настолько красива. Че искал поддержки своего плана создания новых очагов вооруженной борьбы, но вразумительного ответа не дождался: новые люди в Москве не желали ничего ускорять, они исходили из убеждения, что все и так идет, как надо. После Москвы Че Гевара еще много ездил но свету. О его маршруте можно судить но открыткам, которые он посылал с дороги Ильдите Беатрис, "самой юной революционерке мира". К ее девятому дню рождения любящий отец купил ей в Карачи колечко:

    "Не знаю, точный ли размер, но оно должно налезть на один из твоих маленьких пальчиков... Посмотрим, будешь ли ты и в этом году примерной ученицей, чтобы мы с мамой могли тобою гордиться..."

    Выступления Че Гевары в странах третьего мира пронизаны настойчивой мыслью: мировая деревня должна требовать, чтобы социалистический лагерь больше ей помогал. "Всякий раз, когда еще одна страна отламывается от дерева империализма, она выигрывает не только отдельную битву против общего врага, но и вносит вклад в нашу общую окончательную победу... Социалистические страны жизненно заинтересованы в том, чтобы это отламывание веток происходило эффективно, а наш интернациональный долг, связанный с идеологией, которая нами движет, состоит в том, чтобы приложить все усилия, чтобы наше освобождение происходило как можно быстрее..."

    Образ дерева с ломающимися ветвями был не самой удачной находкой Че Гевары: обломанные ветки засыхают, а затем погибает и само изувеченное дерево.

    "Из всего этого можно сделать вывод: освобождение наших стран должно во что-то обойтись социалистическому лагерю, чего-то ему стоить. Мы говорим так без малейшего духа шантажа или спекуляции - и не для того, чтобы еще больше сблизиться с вами. Это наше глубокое убеждение".

    "Мы" - это Куба, которую Че Гевара представлял в качестве наблюдателя на Втором экономическом семинаре в Алжире, "вы" - сообщество афро-азиатских стран. Но одновременно "мы" - это вся мировая деревня, которой Че, не имея на то оснований, приписывает свою собственную идеологию и свое жгучее стремление как можно быстрее отломиться от дерева империализма. Фактически при этом Че Гевара обращается к самому себе, не чувствуя сопротивления партнера, не видя его исполненного вежливого внимания лица. Собственное отношение к Времени кажется ему всеобщим:

    "Мы не можем себе позволить следовать по длинной лестнице предшествующего развития человечества от феодализма до эры атома и автоматики, поскольку это был бы путь огромных и зачастую бессмысленных жертв..."

    Горечь пережитого разочарования все чаще прорывается в его речах, особенно когда он заговаривает о советской помощи. Че Гевара ставит Советскому Союзу в вину, что эта помощь ведет к созданию диспропорциональной индустриальной базы, что специалисты, присылаемые из СССР, не всегда являются образцовыми. Социалистические страны, считает он, не должны экономить на своей помощи, они обязаны идти на убытки и не рассчитывать на возврат своих вложений: если они на это рассчитывают, то они следуют по пути империализма янки. Оставалось произнести еще одно слово - и это слово Че Гевара не колеблясь произнес.

    "Мы должны договориться, что социалистические страны, в определенном смысле, являются соучастниками империалистической эксплуатации. Тут можно возразить, что объем товарообмена между ними и слаборазвитыми странами составляет лишь незначительную часть их внешней торговли. Это верно, но это не отменяет аморального характера такого товарообмена... Социалистические страны имеют моральный долг ликвидировать свое молчаливое сообщничество с эксплуататорскими странами Запада".

    Возвращение Че Гевары из зарубежного турне было пасмурным. Гаванские газеты, обыкновенно с большой торжественностью объявлявшие о прибытии любого из трех вождей, на этот раз ограничились короткой информацией. Отчет о поездке, вопреки традиции, не передавался по телевидению, да и проходил на техническом уровне, в стенах минпрома. На фотографиях Че выглядит усталым и присмиревшим. На этом основании Дэниэль Джеймс делает вывод, что Че Гевара отдавал себе отчет в том, что его разъяснительная миссия Провалилась.

    Думается, это не так: Че был огорчен холодной встречей и отчуждением товарищей. Фидель Кастро потребовал от него конфиденциального отчета, их беседа продолжалась сорок часов. На вопрос Рикардо Рохо, имела ли место перепалка или ссора, Че Гевара не захотел отвечать. Конечно, у "хефе максимо" имелись серьезные причины для раздражения. Москва не оставила разоблачительные высказывания Че Гевары без внимания и выразила свое неудовольствие Фиделю Кастро: в чем дело, товарищ? Твои люди разъезжают по всему свету и чернят нашу помощь, неужели на них нет никакой управы? По вине своего запальчивого друга Фидель Кастро оказался в очень трудном положении: помощь Советского Союза его стране достигла к тому времени таких размеров, что крылатые слова "миллион в день" были уже не преувеличением, а преуменьшением. Однако спорить с Че Геварой было занятие бессмысленное - и не только потому, что он не терпел критики: как левофланговый революционного движения Че мог быть подвергнут критике только справа - и политически был неуязвим.



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com