Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 16

    Есть основания судить, что уже в той сорокачасовой беседе Че Гевара признался Фиделю Кастро, что пришла пора ему уходить. Уходить - и делать революцию на новом месте, свободном от щебенки прошлого. Чистую революцию, выращенную в колбе нового очага герильи. Как раз в то время у Че Гевары возникла идея искусственного создания в разных районах земного шара "одного, двух, многих Вьетнамов": если один Вьетнам поглощает столько энергии, что у Соединенных Штатов, кроме вьетнамской, нет больше никакой внешней политики, то второго и третьего Вьетнама североамериканскому Боливару уже не снести. План Че Гевары был предельно прост: во главе небольшого отряда кубинских командос он создает очаг континентальной герильи где-нибудь в Черной Африке или Южной Америке, это неминуемо ведет к прямой интервенции империализма янки, что, в свою очередь, расширяет фронт борьбы.

    "Доля, которая выпала нам, эксплуатируемым и отсталым мира,-уничтожить опорные базы империализма... извлечь врага из его среды и заставить его сражаться в тех местах, где его привычки столкнутся с преобладающей реальностью... Североамериканский солдат имеет такие технические возможности, снабжен средствами такой мощи, что это делает его внушающим страх... Мы можем победить эту армию, только подорвав ее мораль. А она подрывается нанесением поражений и причинением многочисленных страданий... Однако эта краткая схема побед заключает в себе огромные жертвы, которые требуется принести уже сегодня, сейчас..." Рассказывают, что "хефе максимо" пытался отговорить "безумного аргентинца" от этой идеи, однако логика Че Гевары, как всегда, победила. А логика эта была такова, что Куба, остров Свободы, нуждается в революционном союзнике на континенте, не обязательно латиноамериканском: лишь бы поступала нравственная поддержка извне.

    "И вот пришло время,- пишет Дэниэль Джеймс,- пришло время неутомимому солдату фортуны XX века подыскивать себе другую работу". Рикардо Рохо также считает, что решение Че Гевары было вынужденным:

    Че, по его мнению, был подвергнут критике за экономические и финансовые просчеты, приведшие к тому, что представитель США в ООН Эдлай Стивенсон назвал хозяйственной катастрофой,- и предпочел уйти в отставку, с тем чтобы не превращаться в противника социалистического правительства. Обе версии придуманы чиновниками, служащими: мятежники приходят и уходят, ни у кого не спрашивая соизволения, они являются и исчезают, как только сочтут, что пробил их час.

    Рикардо Рохо рассказывает, что, уезжая из Гаваны в Буэнос-Айрес, он взял у Че Гевары письмо для передачи донье Селии. В этом коротком письме Че сообщал своей матери, что расположен прекратить свое участие в кубинском революционном процессе и намеревается отправиться на рубку сахарного тростника, а затем, чтобы пройти школу у рабочего класса, собирается в течение пяти лет работать на какой-нибудь фабрике и изучать изнутри то, чем он, без особого успеха, руководил сверху. Не нужно быть присяжным психоаналитиком, чтобы усмотреть тут родовую связь сына с матерью. "Вот он каков, сын-астматик, который только матери - и то частично - объясняет свое нынешнее состояние, свое намерение из министра превратиться в рубщика тростника". Все это неверно: ничего он матери не объясняет, истинных его намерений донья Селия так и не узнала до своего смертного часа, сын-астматик засекретил свои планы настолько глубоко, что посвящены в него были лишь непосредственно вовлеченные. Письмом, переданным через Рикардо Рохо, Че Гевара просто предупредил появление на Кубе доньи Селии с гневным вопросом: "Куда вы дели сына моего?" Исполненный сыновней любви, он преследовал одну только цель: чтобы мама не волновалась по поводу его исчезновения.

    Намерение рано или поздно покинуть Кубу в поисках нового революционного счастья Че Гевара, в общем-то, ни от кого не скрывал. Еще в Мексике он говорил своим товарищам по тренировкам, что Куба - только эпизод, что после Кубы он продолжит борьбу где-нибудь в другом месте, если, конечно, останется жив. Это о нем Рауль Кастро писал:

    "Некоторые наши повстанцы поддаются революционному энтузиазму, в результате чего начинают считать каждую латиноамериканскую страну своей второй родиной..." И почти те же слова Че Гевара повторил с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН, куда он и прибыл только для того, чтобы предъявить себя мировому сообществу напоследок:

    "Я кубинец и аргентинец, и, если не обидятся сиятельные сеньории Латинской Америки, я чувствую себя точно таким же патриотом любой страны Латинской Америки и, когда понадобится, готов отдать свою жизнь за ее освобождение, никого ни о чем не прося, не злоупотребляя ничьим доверием и ничего не требуя взамен".

    Нет, не вынужденной отставкой и не изгнанием объясняется исчезновение Эрнесто Че Гевары. К своему уходу Че Гевара начал готовиться задолго до скандального турне по третьему миру - может быть, с 1960 года, когда в его жизни появилась Таня. Настоящее имя последней подруги Че Гевары - Аиде Тамара Бунке. Тамара (или Итамара), домашнее имя - Ита. Отец ее - немец, в годы фашизма эмигрировавший в Аргентину, мать - русская. Таня родилась в 1937 году в Аргентине, после войны вся ее семья переехала в ГДР. По-испански, по-немецки и по-русски она говорила совершенно свободно, умела играть на аккордеоне (что, говорят, выдает исполнительный, но упрямый и настойчивый нрав), прелестно пела и обладала красотой готического ангела с роскошными светло-русыми волосами и сине-зелеными русалочьими глазами. Первая встреча этой девушки с легендарным команданте Геварой произошла в декабре 1960 года в столице ГДР, во время турне Че Гевары по социалистическим странам. После официальных мероприятий в Берлине Че отправился в Лейпциг на встречу с латиноамериканскими студентами, учащимися в ГДР. Таня была его переводчицей. Она гордилась своим великим соотечественником, который оказался к тому же обаятельным человеком. Таня мечтала учиться на Кубе и пожаловалась Че Геваре на бюрократические препятствия, которые ей чинили. В частности, переводчицей при делегации, отправляющейся из ГДР на Кубу, она стать не могла: там нужны были только мужчины. Че обещал устроить ее судьбу - и не забыл о своем обещании. Тане было в то время 23 года, Геваре - 32.

    Дэниэль Джеймс, со ссылкой на перебежчика из ГДР, сотрудника госбезопасности Гюнтера Меннеля, утверждает, что Таня была завербована соответствующими службами для поддержания неформальных контактов с иностранцами, которых МГБ ГДР намеревалось вовлечь в сферу своих интересов. Меннель заверяет, что он сам инструктировал Таню, как нужно следить за таким непредсказуемым человеком, каким являлся Че Гевара. Может быть, бывший лейтенант Меннель и берет на себя не по чину много, но вообще такой расклад нельзя исключить:

    Таня была слишком редким кадром, чтобы секретные службы, которые имеются в любой стране, обошли ее стороной. Ни опровергнуть, ни подтвердить показания Меннеля мы не можем, остается отметить лишь кое-какие мелочи. Письма Тани с острова Свободы непроницаемы, совершенно железобетонно безлики, в них нет ни малейшего следа индивидуальности, ни малейшей приметы конкретного быта, а такой самоконтроль вырабатывается лишь ценою жесточайших тренировок. "Мне нравится писать политические письма",- объясняет Таня этот феномен своим родителям - и пишет им исключительно политические письма.

    На фотографиях, сделанных в лагере боливийской герильи, Таня очень профессионально уклоняется от объектива, не проявляя в открытую своего нежелания сниматься: то она становится за ствол дерева, то стоит вполоборота - но нигде не глядит прямо в объектив. Как связная герильи она могла наотрез отказаться от участия в этом несерьезном для партизанского лагеря развлечении, но не сделала этого, чтобы не пропала охота сниматься у остальных,-и увезла фотопленку в Ла-Пас. Все это частности, разумеется, они могут быть истолкованы по-разному. Несомненно одно: Таня была искренне предана аргентинскому "лампиньо" и готова была выполнить любой его приказ. Практика человеческих отношений свидетельствует, что личная преданность, благодарность, любовь вовсе не мешают выполнению наблюдательных функций, напротив - самым прихотливым образом с ними сочетаются. Так Ита Бунке могла исполнять свой нравственный долг перед Аргентиной, где она родилась, и перед ГДР, которую она считала своей истинной родиной, а значит, перед Латинской Америкой и социалистическим лагерем одновременно.

    На Кубе она работала переводчицей в министерстве образования, обслуживала иностранные делегации. Часто встречалась с Че Геварой, доставала для него у заезжих аргентинцев мате. Веселая, общительная, приветливая, Таня быстро освоилась в кубинском мире и была принята как своя. Ходила в униформе бойца народной милиции, участвовала в субботниках, к которым ее именитый друг относился истово, как к богослужению. Есть фотография, сделанная на субботнике в 1961 году: веселый, не то что сияющий (таким он никогда не был), но просветленный Че Гевара, рядом Таня, оба в широкополых соломенных шляпах, но белокожая Таня еще и в косынке, повязанной по-деревенски, прикрывающей щеки и лоб до самых бровей. Субботники на Кубе в те времена проходили весело и празднично: молодежь наперебой состязалась, кто ловчее в работе, не пренебрегая ни рубкой тростника, ни уборкой городских пустырей, на отдыхе пели, танцевали, смеялись. Таня была заводилой на этих праздниках. Друзья вспоминают, как она пела под гитару, лукаво поглядывая на Че: "Ту но ме ганас, команданте! Ты меня не победишь!"

    Играла на аккордеоне и пела по-русски "Подмосковные вечера". Хорошо пела. кубинцы слушали и вздыхали: "Да. великая страна... Великий народ, очень много страдал ".

    Когда аргентинские студенты, приехавшие на Кубу, готовили свой фольклорный праздник, Че Гевара посоветовал им привлечь к этому делу Таню:

    "Это артистка, она может играть на гитаре, на аккордеоне, вообще на чем угодно..."

    Праздник удался, гостям прислуживали девушки, одетые, как аргентинские крестьянки, они угощали национальными блюдами, разносили мате. Тане платья не досталось (а может быть, аргентинцы все же не приняли. ее как свою), она была в черном, танцевала самбу. Студенты очень старались: ведь на празднике присутствовал сам команданте Че. Его попросили выступить, и он произнес великолепную речь. Текст речи не сохранился, по воспоминаниям участников праздника, можно предположить, что Че Гевара говорил об уникальной однородности Латинской Америки, континента, самой историей предназначенного для того, чтобы стать "ареной великих битв человечества на последнем этапе борьбы за полное освобождение человека". В самом деле, даже группа крови у индейцев Испаноамерики одна и та же - от Рио-Браво до Огненной Земли.

    "...Почти все страны этого континента созрели для вооруженной борьбы, которая, чтобы завершиться победоносно, не может удовольствоваться меньшим, чем учреждение правительства социалистического образца... На этом континенте говорят практически на одном языке, за исключением Бразилии, где люди тоже могут понимать по-испански, благодаря сходству языков. В этих странах идентичность классов настолько большая, что достигает уровня идентичности "международного американского типа", намного большей, чем на других континентах. Язык, обычаи, религия, общий хозяин - все это их объединяет". Эти слова взяты из последнего обращения Че Гевары к народам мира, однако мысль, здесь высказанная, была ему дорога, и он часто к ней возвращался. Определенный элемент упрощения его не беспокоил: вообще Че Гевара склонен был полагать, что историей движут простые законы.

    "В силу простого закона тяготения маленький остров стал во главе всей антиколониальной борьбы..."

    Че Гевара привык отождествлять себя с собеседником и был очень огорчен, почувствовав, что далеко не все аргентинцы, присутствующие на празднике, разделяют его концепцию. Среди аргентинцев есть немало людей, которые место и роль своей родины на континенте считают уникальными ("Аргентина-это бог!") и даже родной язык называют не "кастельяно" и не "эспаньоль", а "идиома насьональ". Не всем была по душе и мысль об исторической предопределенности судьбы Испаноамерики: многим такой подход представлялся слишком жестко детерминированным, не оставляющим места для свободы выбора и воли. Если все до такой степени предопределено, то человек (и народ) освобождается от моральной ответственности за любые действия, работающие на выполнение исторической миссии, осуждению подлежат лишь поступки, препятствующие поступательному ходу истории, но и по этим делам обвинительный приговор заблаговременно вынесен. Разгорелся нешуточный спор, в ходе которого выяснилось, что большинство аргентинцев не согласно со своим соотечественником. И тогда разгневанная Таня поднялась и, раздувая ноздри, сказала:

    "Ну, с меня хватит, я ухожу, не собираюсь тут терять с вами время".

    Некоторые за нею последовали.

    Как и когда Ита Бунке оказалась вовлечена в подготовку к боливийской герилье, сейчас уже трудно установить. "Люди, посвятившие себя непосредственной борьбе против империализма в пределах и за пределами национальной территории,- торжественно и нарочито загадочно пишет латиноамериканский автор,- люди, взявшие на себя ответственность за военную поддержку национально-освободительных движений угнетенных народов третьего мира, выбрали Тамару за такие ее качества, как твердость, способности, политическое развитие, самоотдача в труде, и подробно объяснили ей необходимость ее участия в поддержке такой деятельности, как изучение и вербовка лиц, обладающих нужными качествами, прием корреспонденции, передача посланий, организация подпольной сети связных, изучение городских и пригородных зон, где предполагается проводить акции, сбор данных о политической, экономической и военной силе тех правительств, против которых предстоит сражаться, сведений о проникновении империализма янки (с применением оружия по мере необходимости), то есть той деятельности, которая, в совокупности своей, послужит успешному развитию революционных сил в непосредственном противоборстве с репрессивным аппаратом, находящимся на службе североамериканских монополий и национальных олигархий. В этой работе жизнь революционера или успех миссии зависят главным образом от его твердости, способностей, дисциплины и умения ставить в известность об этой деятельности только тех, кто в ней участвует и имеет отношение к выполняемой задаче. Ей объяснили, что она призвана на революционную войну Латинской Америки и должна быть готова пролить свою кровь".

    Из этой раздражающе велеречивой цитаты можно сделать заключение, что бедная неопытная русалочка против своей воли попала в некое учреждение, полное смутных фигур, занятых туманной, но, несомненно, опасной деятельностью. и обнаружила, что выхода нет: ее избрали, она призвана и должна быть готова пролить свою девичью кровь. Надо думать, эта картина не совсем верна. Знаменитая кубинская балерина Алисия Алонсо, близко знавшая Иту Бунке, после трагического 'завершения боливийской герильи сказала: "Я думаю, что Тамара сделала со своей жизнью то, что и предполагала сделать". Есть сведения, что до подключения к боливийской программе Таня уже работала с никарагуанскими командос, которые проходили тренировку на Кубе. Видимо, к такому роду деятельности ее влекло, причем влекло не только профессиональное любопытство: вообще у Тани был авантюрный склад души, не такая уж, кстати, редкость у миловидных девушек с тонкими готическими чертами.

    В нашей литературе имеет хождение версия, согласно которой не какие-то "люди, взявшие на себя ответственность", а сам команданте Эрнесто Че Гевара, министр промышленности, предложил Тане стать связной новой герильи, и произошло это в марте 1964 года. Таня с радостью и готовностью согласилась. Че Геваре был нужен надежный и сообразительный человек для проведения предварительной разведки, а Таня, безусловно, по всем статьям на эту роль подходила.

    "Партизанская разведка ведется непосредственно в зоне противника. Туда должны проникать мужчины и особенно женщины, завязывать знакомство с солдатами и постепенно выведывать всевозможные сведения".

    Вот конкретность и простота, столь присущие жизненному стилю Че Гевары: никаких многословных периодов, оголенная, как электрический провод, правда.

    И в апреле 1964 года Таня под чужим именем отправилась в Западную Европу. Ее легенда (дочь аргентинского помещика и немецкой эмигрантки) должна была обрасти так называемыми "дружбами": где бы ни поместил ее для выполнения задания команданте Гевара, ей нужен был набор реальных адресов для необязательной переписки. Девушка без прошлого, без поклонников и приятельниц - это что-то угрюмое и подозрительное. Странное, должно быть, впечатление производили Танины письма на ее новообретенных подруг: имитация девичьей живости, без деталей, без обмолвок и сплетен, без простодушных секретов - и, разумеется, без политики, к которой помещичьи дочки, как правило, равнодушны...

    В ноябре 1964 года высокая стройная девушка с темными крашеными волосами, очень светлой кожей и большими сине-зелеными глазами, по паспорту Лаура Гутьеррес Бауэр, прибыла из Буэнос-Айреса в столицу Боливии город Ла-Пас. Знаток всех тонкостей и секретов разведработы Дэниэль Джеймс замечает мимоходом, что в легенде красавицы Лауры имелась изначальная слабина: странноватым должно было показаться, что балованная дочка богатых родителей променяла утонченный Буэнос-Айрес, этот испано-американский Париж, на провинциальный Ла-Пас - для того лишь, чтобы изучать здесь фармакологию. Только отстраненный от реальности и равнодушный к подробностям жизни человек мог составить такую легенду. Понадобилось пустить в ход все личное обаяние, чтобы эта изначальная несуразность была позабыта, и корректировать легенду пришлось на ходу. В интересах дела Лаура превратилась в лишенную семейной поддержки беднячку, которая вынуждена ютиться в крохотной дешевой квартирке, спать за неимением мебели на полу и зарабатывать на жизнь частными уроками немецкого языка. Эти уроки и позволили Лауре войти во многие хорошие дома Ла-Паса и установить более двухсот контактов, многие из которых вели прямо в канцелярию президента республики. Начальнику отдела информации президентской канцелярии Муньосу эта спокойная, рассудительная девушка настолько понравилась, что он сделал ее своим личным секретарем.

    Согласно инструкциям, Таня должна была "устанавливать связи внутри вооруженных сил и правящей буржуазии, ездить по стране и изучать формы эксплуатации шахтеров, крестьян и рабочих и стараться непосредственно выявить их эксплуататоров в ожидании контакта, который обозначит момент начала решающей акции". Фармакология как сфера интересов была выбрана именно для оправдания поездок по стране. Отказавшись от этой версии, Таня стала демонстрировать повышенный интерес к боливийскому песенному фольклору: это давало возможность, не вызывая подозрений, ездить по самым глухим уголкам страны и делать магнитофонные записи. Имитация увлечения переросла в подлинный интерес, и после гибели Тани обнаружилось, что ее коллекция записей боливийских народных напевов действительно уникальна...

    Инструкция команданте Гевары предписывала Тане "ждать контакта с Гаваной, ни при каких трудностях ситуации не обращаться за помощью, не раскрывать свою личность никакой организации, партии или отдельному лицу; ни в коем случае не вступать в контакт с Коммунистической партией Боливии и с отколовшейся от нее группой Оскара Саморы". Единственное исключение было сделано для боливийца Гядо Передо Лейге по кличке Инти. Инти являлся членом ЦК КПБ, однако был недоволен миролюбивым курсом "старых большевиков" (так обозначалась в зарождающейся герилье политическая верхушка КПБ, придерживавшаяся линии Москвы) и склонялся к вооруженной борьбе. Инти и его брат Коко, дважды побывавший на Кубе и в Советском Союзе, тоже сторонник вооруженной борьбы,- эти два боливийца стали подлинными (а не фиктивными, как все остальные) друзьями Тани в Ла-Пасе. Старший брат Инти и Коко был крупным чиновником, начальником департамента радиовещания министерства внутренних дел, и, видимо, с его помощью Таня получила прекрасную работу: радиостудия города Санта-Крус предложила ей вести забавную передачу под названием "Советы безответно влюбленным". Своим мелодичным голоском с легким немецким акцентом, отчего-то вызывавшим доверие радиослушательниц, Таня зачитывала вслух письма несчастных девушек с жалобами на холодность или неверность их избранников и давала рекомендации, как избыть горе. В скором времени передача приобрела всеболивийскую популярность, и разведчицу герильи буквально завалили сентиментальными письмами. Помимо заработка и славы работа на радио давала Тане возможность выходить с зашифрованными посланиями в открытый эфир, достаточно было, как бы затрудняясь в чтении, произнести несколько неразборчивых слов: многие письма влюбленных дурочек, искавших радиоутешения, написаны были далеко не каллиграфически. К этому способу Таня позднее много раз прибегала, поддерживая связь с лагерем Че Гевары. Но настоящее прикрытие мог обеспечить ей только боливийский паспорт. Пришлось вступить в фиктивный брак с молодым боливийцем из города Сукре. Ни о каком платоническом союзе единомышленников (но Чернышевскому) не было даже речи, Танин суженый мечтал поехать на учебу в Югославию и ради достижения этой цели согласен был на все закрыть глаза. Таня обещала ему свое содействие и сдержала слово. Сразу же после свадьбы супруг Лауры уехал в Белград и более ничем ей не докучал. Так Ита Бунке стала гражданкой Боливии.

    А команданте Эрнесто Че Гевара писал в те дни свои прощальные письма.

    "Дорогие Ильдита, Алеидита, Камило, Селия и Эрнесто!

    Если вам когда-либо придется прочитать это письмо - значит, меня уже нет вместе с вами. Вы с трудом будете меня вспоминать, а маленькие и вовсе ничего не вспомнят.

    Ваш отец был человеком, который действовал так, как думал, и оставался верен своим убеждениям.

    Растите хорошими революционерами. Учитесь упорно. чтобы овладевать техникой, которая дает власть над природой. Помните, что самое главное - это революция и что каждый из нас в отдельности ничего не значит.

    И сверх того - будьте всегда способны откликнуться всей глубиною души на любую несправедливость, в каком бы уголке планеты она ни была допущена. Отзывчивость - вот самая прекрасная черта революционера.

    До свидания, детки, надеюсь вас еще увидеть.

    Целую крепко и обнимаю. Папа".

    "Дорогие старики!

    Вновь чувствую я пятками своими ребра Росинанта, снова пускаюсь в дорогу со своим щитом.

    Десять лет тому назад я писал вам первое прощальное письмо. Помню, я жаловался в нем, что не стал ни добрым солдатом, ни хорошим врачом; последнее меня больше не интересует, а как солдат я не столь уж и плох.

    Ничего, по сути, не переменилось, разве что я стал немного умней; мой марксизм укоренился и очистился.

    Верую в вооруженную борьбу как единственный выход для народов, борющихся за освобождение, и в своих воззрениях я последователен до конца. Многие назовут меня авантюристом, да я и есть авантюрист - но только из таких, кто сам рискует своей шкурой, чтобы доказать свою правоту.

    Может быть, я пытаюсь доказать ее в последний раз. Я не ищу конца, но он логически возможен. Если так - я в последний раз вас обнимаю.

    Я очень любил вас, только не умел выразить свою нежность, я суров в своих поступках, и, должно быть, вы не всегда меня понимали. Да, понять меня нелегко, поверьте мне хоть сегодня.

    Теперь воля, которую я в себе так любовно отшлифовал, будет понукать мои хилые ноги и усталые легкие. Я заставлю их работать.

    Не поминайте лихом скромного кондотьера XX века.

    Поцелуйте Селию, Роберто, Хуан-Мартина, Пототина, Беатрис - в общем, всех.

    Крепко вас обнимает ваш блудный и неисправимый сын".

    "Миаль, не знаю, что оставить тебе на память. Приказываю тебе отправиться на рубку сахарного тростника. А мой походный дом снова стоит на двух лапах, и мои мечты безграничны - пока точку на них не поставит пуля. Жду тебя в своих краях, мой оседлый цыган, когда пороховой дым рассеется".

    Прощальными интонациями проникнуто и письмо Че Гевары в редакцию уругвайского еженедельника "Марча":

    "Участь революционера-авангардиста возвышенна и печальна. Руководители революции имеют детей, которые в своем первом лепете не привыкают упоминать отцовское имя; они имеют жен, которые обречены стать частью их общей жизненной жертвы, приносимой для того, чтобы довести революцию до конца; круг их друзей в точности соответствует кругу товарищей по борьбе. Вне революции для них нет жизни... В этих условиях надо иметь большую долю человечности, большую долю чувства справедливости и правды для того, чтобы не впасть в крайности догматизма, в холодную схоластику, в изоляцию от масс... Мы идем вместе со всеми к новому человеку, фигура которого проблескивает на горизонте... Путь долог и частично неведом; мы знаем наши пределы. Мы сделаем человека XXI века, мы сами... Примите мой ритуальный привет как пожатие рук или молитву "Дева пречистая". Родина или смерть".

    Письма эти были написаны к 1 апреля 1965 года, а в Ла-Пасе Че Гевара появился лишь в конце следующего, 1966-го. Столь долгое отсутствие одного из членов гаванского триумвирата не могло остаться незамеченным, и, как это водится, начались пересуды. "Че погиб в казематах "Кабаньи"... Нет, сражается в Перуанских Андах!.. Он бежал в Доминиканскую Республику... Продал Соединенным Штатам все кубинские военные секреты и исчез в неизвестном направлении... Кастро держит его под домашним арестом и собирается предать публичному суду". Людям нравятся такие загадки, в глубине души потребитель газетного чтива хранит убеждение, что и составляются они, как кроссворды, исключительно для его развлечения, и горько недоумевает, когда разгадка оказывается не такой... что, как правило, и происходит, ибо жизнь была бы глупа, если б протекала согласно человеческим о ней представлениям.

    Соблюдая, по-видимому, предварительную договоренность, Фидель Кастро уклончиво отвечал на вопросы о Че Геваре:

    "Команданте Гевара находится там, где он нужен революции, отношения между нами великолепны и ничем не омрачены". Сведущие люди глубокомысленно кивали: им было ясно, что сделан посев новой партизанской легенды. Насилие эффективно не само по себе, истинная мощь его - в намерениях, которые всегда возвышенны и благородны (если, разумеется, исключить явную патологию), и в той славе, которая насилие окружает. Террористы, охотившиеся за российскими самодержцами, были, в сущности, марионетками полиции, но легенда, окутавшая их деяния, представляет собою одну из вершин мифотворчества. Грозная тень аргентинского "лампиньо" с крохотной звездочкой на черном берете как бы нависла над нашей планетой, и его темные расширенные глаза бестрепетно и невидяще вглядывались в очертания континентов. Несомненно, был разработан сценарий: период уклончивых ответов обеспечивал лазерную накачку, далее должно было воспоследовать официальное признание факта отсутствия, тумблер щелкнул, гудение прекратилось - и наступила мертвая тишина, а затем вспыхивает острый синий луч, и миллионы голосов во всех концах Земли единовременно восклицают: "Вот он! Смотрите, вот он!"

    "Мы не обязаны отчитываться ни перед кем о местопребывании Че Гевары. Достаточно сказать, что он жив и здоров. Когда люди услышат о нем? Не ранее, чем тогда, когда команданте Гевара того пожелает".

    Между тем донья Селия вскоре по получении через Рикардо Рохо предварительного (еще не прощального) письма оказалась в "Санаторию Сталлер": рак груди вновь заявил о себе, и дни доньи Селии были сочтены. Перед лицом неизбежности мать пожелала увидеть сына. Дон Эрнесто позвонил в Гавану, но Алеида сказала ему, что ее муж находится за пределами Кубы, а где именно - она не знает. Без ответа осталась и посланная на минпром Кубы телеграмма, на сообщение о кончине доньи Селии в латиноамериканской печати Эрнесто никак не отреагировал, и на этом основании Рикардо Рохо сделал вывод, что человек, лишенный доступа к прессе, если он вообще жив, несомненно, находится за решеткой: наверно, Фидель Кастро, имеющий все основания приписать Че Геваре ответственность за экономические неурядицы, счел за благо устранить еще одного соперника. Толстяку, никогда не носившему вселенной в своей голове, представлялось очевидным, что он учел все мыслимые варианты. 3 октября 1965 года на учредительном заседании Центрального Комитета Коммунистической партии Кубы Фидель Кастро выступил с важным сообщением.

    "В нашем ЦК отсутствует человек, который в наивысшей степени... паутина клеветы... сбить людей с толку, посеять беспокойство и сомнение... всяческие предсказатели, специалисты по кубинскому вопросу и электронные машины, работающие без сна и отдыха... вот он, страшный и зловещий коммунистический режим, где люди исчезают бесследно и необъяснимо..." Затем Фидель Кастро зачитал большое письмо Эрнесто Че Гевары, обращенное лично к нему, в этом письме Че навеки прощался с кубинским народом, "который уже стал моим", отказывался от всех постов и званий, включая пост министра, воинское звание команданте и кубинское гражданство, и снимал с Кубы ответственность за свои дальнейшие действия в каком бы то ни было уголке земного шара, "где требуется моя скромная помощь".

    "Моя единственная серьезная ошибка заключается в том, что я не верил в тебя еще больше с самых первых дней в Сьерра-Маэстре, что я недостаточно быстро оценил твои качества вождя и революционера... Но я горжусь, что последовал за тобою без колебаний, что мыслил так же, как ты, так же видел реальность и так же оценивал опасности и принципы... И если мой последний час застанет меня под другими небесами, моя последняя мысль будет о твоем народе и о тебе". Присутствовавшие при этом событии устроили овацию Алеиде Марч, которая сидела молча, одетая во все черное, с опущенными глазами.

    Латиноамериканская сказка приближалась к своему скорбному финалу. Несправедливо пристрастен Дэниэль Джеймс, написавший в этой связи следующие строки:

    "Высланный, по сути дела, своей приемной родиной и апостолом коммунизма в Латинской Америке, Че нуждался в революции больше, чем она в нем нуждалась. Разве без революции не валялся бы он на обочине всемирной истории? Но возвращаться в герилью в неполные сорок лет после семилетнего периода лимузинов с шоферами и сравнительно обеспеченной жизни было не так-то легко..." Трудность этого рода не была Че Геваре знакома, он не знал комфорта лимузинов и особняков, он в нем пребывал, в этом внешнем комфорте, но существовал лишь внутри себя самого.

    Где же Че Гевара пропадал в течение пятнадцати месяцев? Дэниэль Джеймс, которому, конечно, такие подробности известны, утверждает, что Фидель Кастро отобрал 125 кубинских офицеров и послал их с Че Геварой в бывшее Бельгийское Конго. В самом деле, конголезский вариант очага новой герильи Че Гевару интересовал давно. Кровь Патриса Лумумбы, пролитая в начале 1961 года, еще не остыла. В своем прощальном выступлении на Генеральной Ассамблее ООН Че Гевара яростно обличал "гиен и шакалов западной цивилизации, кормящихся беззащитными народами и вершащих свою кровавую тризну на родине великого идеалиста Патриса Лумумбы". В своем последнем турне по третьему миру Че кружил вокруг Конго, присматриваясь к этому бескрайнему африканскому болоту, заходя то с одной, то с другой стороны. В Браззавиле он обсуждал с Массамба-Деба проблемы и трудности лумумбистских повстанцев, в Танзании встречался с вождями черной герильи и, видимо, совершал с ними инспекционную поездку по Восточной провинции Конго.

    Факт участия Че Гевары в боевых действиях лумумбистов в Конго не подтвержден кубинскими документальными источниками, которые вряд ли будут скоро раскрыты во всей полноте. В нашей литературе конголезский вариант проходит лишь в форме намеков: "Обнадеживающе выглядела ситуация и в бывшем Бельгийском Конго, где с момента убийства Патриса Лумумбы не прекращались партизанские действия его сторонников". Кое-кто находит подтверждение этой гипотезы в письме Че Гевары старшей дочери Ильдите:

    "Ты должна знать, что я нахожусь далеко и еще долго буду далеко от тебя, я делаю то, что могу, в борьбе против наших врагов. Не так уж много, но кое-что делаю и надеюсь, что ты сможешь и впредь гордиться своим отцом так же, как я горжусь тобой".

    Однако следы Конго в этом письме можно отыскать лишь при большом усилии воображения. Существует, по-видимому, еще одно письмо, упоминаемое под названием "Друзьям в Гавану", на него ссылается Энрнке Сальгадо: "Политический уровень моих солдат большей частью определяется пиршеством, устраиваемым из советников, которых они убивают". Хотя черный юмор, содержащийся в этой цитате, и характерен для Че Гевары, за достоверность ее поручиться трудно. Правда, есть еще и свидетельство Помбо, одного из участников боливийской герильи. В дневниковой записи Помбо, посвященной гибели боливийца Бенхамина, говорится:

    "Борьба началась с печального напоминания о Конго, где товарищ Митуриде, начальник штаба, тоже утонул". В Конго в те месяцы продолжалось восстание, поднятое бывшим министром правительства Лумумбы Пьером Мулелс. Как утверждает Сальгадо, кубинцы проникли в зону боевых действия с восточной стороны, через озеро Танганьика. Мятежники, хорошо снабжаемые через границу и вооруженные советским оружием, сражались под присмотром алжирских советников. Помощь Че Гевары, строго говоря, не являлась тут жизненно необходимой, однако Пьер Мулеле не боялся интернационализации своей герильи и с благодарностью принял кубинских гостей.

    Боеспособность повстанческих отрядов Мулеле и Сумиало разочаровала Че Гевару: неграмотные и суеверные конголезские мятежники в большинстве своем были убеждены, что их командиры обладают мистической, колдовской силой, и вожди герильи поддерживали эти суеверия в надежде, что они укрепляют боевой дух. Достаточно было незначительной неудачи, чтобы безудержный восторг сменился такой же безудержной паникой. "Конголезский опыт Че скоро кончился,- пишет Дэниэль Джеймс.- Че увидел, что мятежники хаотичны, не расположены сражаться и во многих случаях крайне развращены. В конце 1965 года они оказались не в состоянии защитить свою хорошо укрепленную базу в Атсоме. Не сдержав отвращения, Че попросил Фиделя Кастро прекратить всякую помощь повстанцам и затребовать людей обратно в Гавану: присутствие кубинских бойцов в Конго серьезно компрометировало кубинскую революцию".

    В определенном смысле конголезская экспедиция послужила тренировке будущих бойцов боливийской герильи: испытание в африканском зеленом аду прошли (кроме Помбо) Артуро, Браулио, Моро, Пачо, Урбано, Тума и таинственный (не вычисленный даже Даниэлем Джеймсом) Сегундо - словом, половина офицерского корпуса Че Гевары в Боливии.

    Че вернулся из Конго в марте 1966 года. Вернулся с облегчением: в тропической Африке вновь пробудился дремавший зверь его недуга, и было несколько приступов, подобных отсроченной смерти. Нет, уж если умирать, то только на американской земле. "И он уходит,- пишет Сальгадо,- уходит освобождать угнетенных Америки, уходит, отождествляя себя со своей необъятной родиной, со своей великой космической матерью, с которой связан всей глубиной своего "Я". Связан так, как был связан с тою, которая его породила... Никто не может освободиться от своего биологического императива".

    Здесь очень верно, неожиданно верно среди банальностей звучит слово "отождествляя". Ведь если Че отождествлял себя с Америкой, то он ушел освобождать самого себя...



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com