Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 17

    Он изменил свою внешность: сбрил бороду, перекрасил волосы... Странно, должно быть, смотреть в зеркало на другого себя: теперь это был седовласый лысоватый респектабельный господин в элегантном костюме, в солидных очках, при галстуке. Родная дочь Селия его не узнала, и, когда он подхватил ее на руки и стал целовать, она с притворным возмущением воскликнула: "Смотри, мама, этот старичок в меня влюбился!" Успокоительная иллюзия: раз тебя никто не узнает - значит, ты невидим. О местонахождении его гадали, и, как это часто бывает, объявились очевидцы: кто встречал его в Китае, кто в Уругвае, кто в Аргентине. По-видимому, с марта по июнь 1966 года Че Гевара действительно ездил по Южной Америке, выбирал место для нового партизанского очага, присматривался к странам, граничащим с Аргентиной. Небольшой по территории Уругвай не подходил для широкомасштабной герильи, Бразилия тоже отпадала: однородность однородностью, но лучше все-таки испаноязычная страна. Глухой провинциальный Парагвай, где властвовал диктатор Стресснер, был очень подходящим местом: его буйная сельва могла надежно укрыть не один партизанский отряд. Рассказывают, что Че Гевара в рясе монаха-доминиканца ходил по парагвайским дорогам, но что-то его отшатнуло от этой несчастной, замученной и в самом деле нуждающейся в освобождении страны: возможно, влажная удушливая жара.

    Аргентина, где армия, в который уже раз, взяла на себя историческую ответственность за судьбы страны и привела к власти генерала Онганиа, годилась, по мнению Че Гевары, лишь на то, чтобы перевести боевые действия на ее территорию, когда герилья наберется сил где-то за ее пределами. Впрочем, близкие друзья, на которых, не называя никого конкретно (и, видимо, имея в виду Рикардо Рохо), ссылается Энрике Сальгадо, свидетельствуют, что Че Гевара побывал в Аргентине и даже провел около двадцати дней в родной Кордове. Измененная внешность не помогла: в Кордовг Эрнесто Гевару помнили как раз безбородым, и он был конечно же узнан, хотя широкой огласки это не получило.

    Че вынашивал план привезти в Кордову несколько десятков революционеров и направить их в ближние горы, с тем чтобы они создали там партизанский очаг. Ему представлялось, что студенты местного университета, среди которых имелось множество радикально настроенных и азартных молодых людей, с энтузиазмом поддержат это смелое начинание. Однако аргентинские студенты его разочаровали: одно дело, гуляя по лужайкам университетского кампуса, горячо обсуждать революционную альтернативу, и совсем другое - перейдя от теории к практике, скитаться с оружием в руках по безлюдным горам. Травянистая родина Че Гевары по-прежнему отвергала ярость Америки... Рикардо Рохо рассказывает, что задолго до исчезновения Че Гевара при каждой новой встрече подробно и придирчиво расспрашивал его о развитии аргентинских событий - и всякий раз с разочарованием отступался: "Нет сомнений, что Аргентина медленно движется по направлению к революции. Все дело в том, чтобы еще немного подождать". "Медленно, подождать..." Каких усилий стоило ему произносить эти ненавистные слова, свидетельствовавшие об удручающей лености жизни. Подумать только: за тринадцать лет в Кордове почти ничто не изменилось, тринадцать лет люди прожили впустую, как травоядные... Зачем тогда жить вообще?

    В конце концов выбор Че Гевары пал на Боливию. Собственно, Боливия не замыкала список стран-кандидатов, а открывала его, именно поэтому Че послал свою Таню в Ла-Пас, но, прежде чем принять окончательное решение, он хотел перебрать остальные варианты. Географически Боливия, расположенная на стыке пяти южноамериканских стран (Аргентины, Бразилии. Чили. Перу и Парагвая), являлась уникальным местом для создания первичного партизанского очага... если, конечно, там была в нем необходимость. Даже отсутствие выхода к морю можно было расценить как преимущество: это затрудняло прямое североамериканское вмешательство (скажем, высадку морской пехоты или бомбежку с авианосцев) и позволяло превратить базу герильи в неприступное горное гнездо. Боливийские горы привлекали Че Гевару еще и тем, что ему там было легче дышать. Армия Боливии считалась слабейшей в Латинской Америке: такую репутацию она завоевала после сокрушительного поражения. нанесенного ей парагвайцами, и после утраты прибрежной территории Литораль. Воспоминание о том, что вероломные соседи лишили Боливию выхода к морю, ущемляло национальную гордость боливийцев, полторы тысячи моряков по-прежнему составляли особое соединение вооруженных сил страны (хотя их служба заключалась лишь в участии в военных парадах): значит, надежда на возвращение Литорали не была еще потеряна, и этот козырь можно было в дальнейшем каким-то образом использовать.

    Большим дефектом Боливии (с точки зрения герильи) являлось то, что там правил демократически избранный президент Виктор Пас Эстенсоро, духовный отец революции 1952 года. Правда, в последние годы позиции Пас Эстенсоро несколько ослабели: военные были недовольны тем, что президент позволял горнякам держать на оловянных рудниках свои вооруженные формирования, шахтеры же требовали более энергичных реформ. Недоброжелатели называли президента "инка Пас Эстенсоро", что в слитном произнесении звучало как "инка-пас Эстенсоро", то есть "Эстенсоро, ни к чему не способный". Это была явная несправедливость по отношению к этому умному опытному политику. Но, как бы плохи ни были дела у Пас Эстенсоро, он возглавлял демократический режим, и это делало герилью в Боливии невозможной.

    "Там, где правительство пришло к власти более или менее демократическим путем и где поддерживается по крайней мере видимость конституционной законности возникновение партизанского движения исключено - пока еще не исчерпаны возможности борьбы мирными средствами".

    Надо сказать, что перевод на русский язык книги Че Гевары "Партизанская война", откуда взята эта цитата, выполнен более чем вольно: слов о демократическом пути прихода к власти и о мирных средствах борьбы в оригинале нет, это не лексикон Че Гевары. Но смысл ограничения передан верно: общественное доверие к правительству - непреодолимое препятствие для герильи. Свержение Виктора Пас Эстенсоро его бывшим другом и единомышленником генералом Рене Баррьентосом устранило это препятствие. Выступая на Генеральной Ассамблее ООН, Че Гевара, по правде говоря, не очень великодушно высказался о бывшем боливийском президенте:

    "Совсем недавно он со слезами на глазах говорил. нашим представителям, что должен порвать с Кубой, поскольку США обязывают его это сделать. Не могу подтвердить, что это утверждение президента Боливии было точным. Что доподлинно, так это наш ответ. Мы сказали ему, что эта уступка врагу ничего ему не даст, поскольку он уже обречен. И вот - президент Боливии свергнут в результате военного переворота... Тут можно вспомнить, что сказала мать халифа Гранады своему сыну, который плакал, потеряв город: "Правильно делаешь, что оплакиваешь, как женщина, то, что не сумел защитить, как мужчина". Известие о перевороте Баррьентоса застало Че Гевару на пути в Москву, тогда-то, видимо, он и сделал свой внутренний выбор. Сорокапятилетний генерал Рене Баррьентос, как это часто случается в Испаноамерике, своей карьерой был обязан исключительно Виктору Пас Эстенсоро, что не помешало ему втихомолку подготовить и осуществить в содружестве с генералом Овандо "революцию внутри революции" и выслать своего благодетеля в Перу. Дэниэль Джеймс с большой теплотой отзывается об этом клятвопреступнике ("Сирота с шестнадцати лет, он великолепно знал язык индейцев кечуа, в молодости боролся за аграрную реформу...") и упрекает Че Гевару, что напрасно он рассматривал Баррьентоса и Овандо "как двуглавого батисту": "Эти люди не выступали против революции, напротив - сами являлись частью Национальной революции 1952 года". Крайности нетерпимости сходятся, и очень показательно, что Джеймс, точно так же как и Че Гевара, пренебрежительно говорит о свергнутом президенте, который стал жертвой генеральского вероломства. Фигура Пас Эстенсоро слишком сложна для бинарных оппозиций.

    Слабость боливийской армии давала Че Геваре основания предполагать, что Баррьентос и Овандо не сумеют справиться с герильей собственными силами и попросят военного вмешательства США. А это с неизбежностью вызовет всеобщее возмущение на континенте, и, как предсказывал Фидель Кастро, "войска Латинской Америки будут брошены лишь на охрану послов, консулов, дипломатических представителей янки". В этих условиях антиимпериалистическая герилья охватит все страны континента, и Соединенные Штаты неизбежно придут к своему южноамериканскому Дьен-Бьен-Фу. Таков был план, согласно которому Боливии отводилась роль "вязанки хвороста", которая будет первой брошена в континентальный костер.

    "Что стоят опасности и жертвы одного человека или одного народа, когда на карту поставлена судьба человечества! " А в это время Таня, отправив своего фиктивного мужа в Югославию и оповестив всех своих лапасских друзей и знакомых, что получила небольшое наследство, купила джип и стала разъезжать по провинции, присматривая подходящее место для будущего партизанского лагеря и собирая индейские народные костюмы. Врожденная артистичность помогала ей достаточно убедительно имитировать эту деятельность и даже находить в ней радость. В столице прошла выставка собранной ею коллекции, выставка имела успех и была высоко оценена министерством образования Боливии. Нужно сказать, что в те времена интерес к индейским первоистокам народной культуры в Боливии только зарождался, многие политики и даже представители интеллигенции считали, что в процессе формирования нации индейцы (а они вместе с метисами составляли 90 процентов населения страны) должны полностью ассимилироваться, по сути дела исчезнуть. Сам генерал Баррьентос, не устававший повторять, что в его жилах течет индейская кровь, заявил как-то раз, что хочет пригласить на постоянное жительство белых поселенцев из Родезии, чтобы отбелить боливийскую кровь. На фоне таких настроений неутомимое собирательство Тани должно было вызывать уважение понимающих людей. Среди ее друзей были художники, музыканты, поэты, специалисты по прикладному искусству, также стремившиеся уберечь индейскую культуру. У одного из прикладников Таня занималась в гончарной мастерской, именно в эту мастерскую должны были звонить прибывшие из Гаваны (по-конспиративному - из Манилы) гости. Если на вопрос, дает ли сеньора Гутьеррес платные уроки немецкого языка, Таня отвечала отрицательно, это означало, что на следующий день в половине восьмого вечера она будет стоять возле киоска у рынка "Ланса". В это время к ней ни в коем случае нельзя подходить. Выпив молочный коктейль, она пойдет к библиотеке, и тут ее можно догнать и спросить: "Скажите, где находится кинотеатр "Боливар"?" Если все, с ее точки зрения, идет нормально, она ответит отзывом: "На улице Симон". Может случиться и так, что контакта здесь, на улице, она не хочет, в таком случае в дополнение к обычной одежде (темный плащ, желтая косынка) в руке у нее будет черная сумочка: это знак, что ее следует искать в салоне красоты Элен Рубинштейн.

    До 1 января 1966 года никто с нею на связь не выходил. И только в тот первый день Нового года, идя обычным путем от рынка "Ланса" к библиотеке, Таня услышала вопрос о кинотеатре "Боливар". Она была так рада, что не удержалась и после отзыва произнесла:

    "А я уже думала, что обо мне позабыли..."

    Первым из Манилы прибыл капитан танковых войск Кубы, ветеран Сьерра-Маэстры, участник конголезской экспедиции Рикардо, именно из Африки в дополнение к этой своей кличке он привез экзотическое имя Мбили: в своем дневнике Че Гевара часто называет его на африканский манер. Для Тани Рикардо был еще и Папи: так иногда в Испаноамерике называют богатых покровителей молодых сеньорит. Кстати, посылая своих людей в Боливию, Че Гевара совершенно не заботился о том, насколько их внешность приметна с точки зрения местных жителей, особенно в сельской местности, где всякий чужак на виду. Крупный, физически мощный мулат Рикардо был, мягко говоря, нетипичен для малорослой и щуплой индейской Боливии. Папи привез Тане новые инструкции от Рамона (так теперь следовало называть Че Гевару). Че рассудил, что наилучшим прикрытием для партизанского лагеря будет настоящая ферма: пусть не поместье, но достаточно обширное по территории и налаженное хозяйство. Он поручил Тане подыскать и приобрести что-нибудь подходящее в юго-восточном районе страны. И вот на своем джипе "тоёта" Таня в сопровождении боливийца Коко Передо стала ездить по сельской глубинке южнее города Санта-Крус. Крестьяне обращали внимание на эту парочку:

    "Ну и красавица досталась нашему парню..." Коко был нужен Тане как будущий хозяин фермы: не могла же она оформить покупку на свое имя.

    Наконец в зоне Ньянкауасу было найдено подходящее ранчо под названием "Каламина" с угодьями площадью более тысячи гектаров и с добротным строением под крышей из оцинкованной жести. Владелец запросил за "Каламину" 30 тысяч боливийских песо (2500 долларов), и Папи, казначей герильи, без колебаний оплатил покупку. "Крыша" была обеспечена, можно было принимать гостей.

    Поначалу Таня не занималась приемом кубинцев: это входило в обязанности Рикардо. Но поскольку ей нужно было знать всех новоприбывших в лицо, в условленный час Рикардо приводил их в кафе "Мали", и там, сидя за дальним столиком, Таня время от времени рассеянно на них поглядывала. Гости, впервые видевшие Таню, удивлялись ее бледности, которая объяснялась, впрочем, не слабостью здоровья и не волнением: крашеные темные волосы не слишком выгодно оттеняли природную белизну ее кожи, и это бросалось в глаза. Позднее Таня отступила от разумной инструкции и стала сама устраивать новичков на квартиру, водила их по Ла-Пасу, выполняя функции гида,- и только что не встречала в аэропорту. Кубинцы прибывали в столицу Боливии кружным путем: как правило, из Гаваны в Прагу, затем через Франкфурт, Дакар и Сан-Паулу. Паспорта у них были уругвайские, эквадорские, колумбийские, фальшивые, но отлично сделанные. Вообще в распоряжении отряда Че Гевары имелся 21 фальшивый паспорт, не считая туристических карточек и прочих документов, качество их изготовления Дэниэль Джеймс оценивает достаточно высоко. И вот 3 ноября 1966 года в Ла-Пас самолетом из Сан-Паулу прибыл уругвайский гражданин Адольфо Мена Гонсалес. Невысокий, но плотный лысоватый господин средних лет в роговых очках остановился на трапе, поежился на ледяном ветру Альтиплано и не спеша сошел на боливийскую землю, где ему суждено было остаться навеки, "когда рассеется пороховой дым...". Гостя встречали надежные люди, без каких-либо осложнений они провели его сквозь таможенно-иммиграциинные барьеры. сквозь кордоны полиции и армейских патрулей, и усадили в ожидавший возле здания аэропорта автомобиль. Там вождю герильи было вручено подготовленное Таней удостоверение специального уполномоченного Организации американских государств, дававшее ему право беспрепятственно передвигаться по Боливии, и после короткого совещания на городской конспиративной квартире решено было не мешкая отправляться в Ньянкауасу.

    Путь до ранчо "Каламина", протяженностью почти в шестьсот километров, занял трое суток. Ехали на двух джипах, Че Гевара в сопровождении четверых герильерос. Таня, естественно, осталась в Ла-Пасе, ей вообще запрещено было появляться близ "Каламины", связь с партизанской базой она могла поддерживать только через радио Санта-Крус.

    Машину Че Гевары вел боливиец по кличке Лоро (он же Биготес), один из немногих боливийских коммунистов, которые с первых дней примкнули к герилье вопреки установке своего ЦК. Этот Лоро, человек неорганизованный, импульсивный и нервный, внес печальный вклад в историю боливийской герильи, без нужды подстрелив первого правительственного солдата и тем самым выдав местонахождение партизанского лагеря. Видимо, на протяжении всего пути Лоро не догадывался, кого он везет в "Каламину", и заверял Че Гевару в своем уважении и любви к генсеку КПБ Марио Монхе, чем вряд ли доставил удовольствие своему пассажиру: Че ни на минуту не забывал о том, что руководство КПБ не поставлено в известность ни о его прибытии, ни о том, что Боливия избрана на роль вязанки хвороста в континентальной герилье, и предполагал, что Марио Монхе будет всем этим неприятно удивлен. Должно быть, Че каким-то образом не то что выдал себя, но дал понять, кто он такой, и Лоро был настолько потрясен этим открытием, что чуть не своротил джип в ущелье. "Чем очень развеселил Че Гевару",- меланхолично прибавляет Дэниэль Джеймс. Это верно, в короткой дневниковой записи Гевары ("Узнав меня, он чуть не свалился с машиной в пропасть") сквозит усмешка удовольствия.

    В полночь 7 ноября Че Гевара наконец оказался под оцинкованной крышей "Каламины": последние двадцать километров пришлось пройти пешком, а машина Лоро так и осталась висящей на краю обрыва. Судить о достоин ствах выбранного для герильи места Че не стал, однако его спутник Помбо, капитан кубинской армии, остался не очень доволен местностью. "Годится для герильи, но не высший класс",- записал он в своем дневнике.

    Этот высокий красивый негр с правильными совершенно классическими чертами лица пользовался особым доверием Че Гевары (именно ему в новой герилье отводился пост начальника снабжения и транспорта, то есть фактически ответственного за жизнеобеспечение отряда) и имел достаточный опыт, чтобы с первого взгляда оценить расположение "Каламины": Помбо был, как и Рикардо, ветераном Сьерра-Маэстры и одним из немногих, кто уцелел после гибели Че и вернулся на родину.

    "Выбор места был роковым,- пишет Дэниаль Джеймс.- Ферма располагалась на краю скалистого каньона почти стометровой глубины и в несколько десятков километров длиною. Внизу, на дне каньона, протекала река, неширокая, всего десять метров от берега до берега, но фактически берегов, по которым можно было пройти, там не имелось: волны плескались об отвесные стены ущелья. Правда, лес, которым зарос каньон, был настолько густым, что с самолета можно было увидеть лишь сплошные зеленые кроны. Лес кишел дичью: были там олени, игуаны, дикие индейки, попугаи, маленькие черные птички "висна", характерные именно для юго-востока Боливии, попадались обезьяны и ягуары. По самому краю каньона шла дорога, точнее, почти тропинка, она и вела прямо к дому с оцинкованной крышей".

    Честно говоря, в этом добротно сделанном описании не ощущается ничего рокового, но интуиции Помбо следует доверять: Дэниэль Джеймс описывал зону Ньянкауасу задним числом, когда выбор действительно завершился фатально, а Помбо высказывал свое первое впечатление.

    Там, под крышей "Каламины", Че Гевара сделал первую запись в своем боливийском дневнике, который вел на протяжении всех одиннадцати месяцев своей последней герильи. Надо думать, Че принялся за это привычное дело с наслаждением. Дневник для него означал, как верно замечает Сальгадо, "volver a vivir", возвращение к истинной жизни, к молодости, к высокому человеческому братству революционной войны.

    Дневники, по примеру своего командира, вели многие участники боливийской герильи: и упоминавшийся уже Помбо, и флегматичный ветеран конголезской экспедиции Браулио (лейтенант кубинской армии), и романтичный Роландо (капитан, член ЦК Компартии Кубы), и даже Таня... Впрочем, в ее дневнике сделана единственная запись, знаменитые слова Николая Островского о жизни, которая дается человеку только один раз, дальше - пустые страницы. Лишь один Роландо шифровал свои записи, остальные фиксировали события и подробности открытым текстом. Любопытен в этой связи дневник Браулио, найденный солдатами правительственной армии в одном из партизанских тайников. Этот темнокожий кубинец с типично негритянскими чертами лица, невозмутимый жизнелюб, ставший по неясным причинам объектом сосредоточенной неприязни Дэниэля Джеймса, простодушно записывал все, что ему представлялось важным, не утруждая себя соображениями секретности:

    "Я прибыл в Боливию через США - по ошибке. Из Ла-Паса - два дня езды на джипе до лагеря, который представляет собой ферму, купленную заранее. Куплены еще два джипа и маленький грузовичок, и так мы запутали врага. Здесь, на ферме, работают два боливийца (Коко и Лоро.-В. А.), временами они трудятся как пеоны. Ферма записана на имя одного боливийца, который иногда ведет себя как хозяин. Маленький лагерь - в зарослях, в 500 м от дома... Все соседи и пеоны в округе думают, что мы строим кокаиновую фабрику. Тем временем мы привезли некоторое оружие и снаряжение. Мой номер - 142, кличка - Браулио". Дневник самого Че Гевары, по оценке Дэниэля Джеймса,- это "странная смесь описания личных стычек (более азартных, чем политические конфликты), трудностей партизанской жизни, особенно в отношениях банды Че Гевары с другими коммунистическими группами, перечня погибших в боях товарищей - и все это в свете нарастающего разочарования, разочарования одного из величайших революционеров XX столетия, который завоевал Кубу и хотел завоевать все остальное". С этим мнением трудно согласиться: разочарование вовсе не является преобладающим настроением дневника Че Гевары, и смесь его записей странна не более, чем сама жизнь. Че ведет свой дневник с беспощадным спокойствием медика, лаконично и сухо, как историю болезни. Пристрастность, столь свойственная ему в живом общении с людьми, на страницах боливийского дневника, где он остается наедине с собою, уступает место даже не объективности, но отрешенности, спокойной отстраненности наблюдателя издалека. "Пачунго немного грустит, кажется, он еще не привык к новой обстановке, но это должно пройти... Выяснилось, что Лоро задержался в гостях у соседа. Безответственность какая-то... Нет мелочей: вчера я заметил упавший фонарь и наблюдал, кто поднимет его. Никто не поднял. Лень и безразличие - вот что за этим стоит". Очень верное свидетельство Фернандеса Фигероа приводит в своей "Рентгенограмме" Сальгадо: "Че не сближается ни с кем. Это революционер чистый, почти стерильный. Он не политик: он идеалист революции. Идет вперед без людей за плечами. Не обращает на них внимания и не нуждается в них".

    Записи дневника Че Гевары изобилуют чисто медицинскими подробностями:

    "День отрыжек, извержения газов, поноса и рвоты, истинный органный концерт. Пребывали в неподвижности, пытаясь переварить жареную свинину. Когда двинулись в путь, у меня начались сильнейшие колики с рвотой и поносом... Меня несли в гамаке без сознания;

    когда очнулся - почувствовал себя ожившим, но обосранным наподобие грудного младенца. Мне выдали другие штаны, но воды поблизости не было..."

    Ни один из тех, кто глядит в Наполеоны, не написал бы о себе такого. Че Геваре можно поставить в вину многое, но в наигранном пафосе и в самовозвеличении его упрекнуть нельзя.

    Несколько дней после прибытия в "Каламину" были посвящены изучению местности. Конечно, Че Гевара имел подробные карты зоны Ньянкауасу и вообще всего юго-востока Боливии, но в реальном масштабе все оказалось иным. Река Ньянкауасу скорее похожа была на простой ручей, но до истоков ее добраться не удалось, так как она стиснута была крутыми берегами, а по карте эту неприятную подробность угадать трудно.

    "Кажется, здесь редко кто бывает",- сделал вывод Че Гевара, полазив по прибрежным кустам и оставшись в полном неведении о том, что по субботам и воскресеньям сюда приходят охотники, а в десяти километрах вниз по реке имеется не обозначенное на карте селение. Ни Коко, хозяин ранчо, ни Лоро, назначенный управляющим, не знали этой местности и ничем не могли помочь Че Геваре.

    Но в общем и целом выбранная Таней зона Че Гевару устроила. Однако "Каламина" - это не лагерь, а всего лишь прикрытие. Осмотревшись, Че решил строить лагерь на небольшом, покрытом зарослями холме, который нельзя было разглядеть ни из дома, ни с дороги. Невдалеке имелась расщелина с земляными склонами, пригодными для рытья туннелей и пещер-тайников, чтобы укрыть в них, как пишет Дэниэль Джеймс, "компрометирующие предметы". На вершине холма в первые же дни был устроен наблюдательный пункт, с которого хорошо просматривались подступы к ранчо.

    Одновременно со строительством ближнего лесного лагеря разведчики искали в сельве место для второго, дальнего убежища: там тоже должны были быть вырыты тайники и устроены наблюдательные посты, с которых можно было бы просматривать оба берега реки. Очень гордился Че успехом своей первой партизанской хитрости: в зарослях на холме была прорублена ложная дорога, уводящая далеко в сторону от лагеря, к обрыву, а истинная замаскирована настолько убедительно, что даже Помбо, возвращаясь с задания, прошел мимо и долго плутал.

    Работы по обустройству шли каждодневно, не прекращаясь ни в какую погоду, и к концу года в сельве вырос невидимый лесной городок: там были шалаши, под навесами - грубо сколоченные бревенчатые столы и скамьи ("Как в зонах отдыха для пикников",- ядовито замечает Дэниэль Джеймс), круглая глиняная хлебная печь, медпункт с большим набором медикаментов и хирургических инструментов, еще навес, под которым вялили мясо. Все это очень напоминало "Эль-Омбрито". Но, если смотреть на вещи глубже, кубинский опыт оказал Че Геваре плохую услугу: там, в Сьерре, его кубинские братья были у себя дома, здесь же они оказались беспомощны, как все пришельцы. И та фальшивая дорога, по которой проскочил мимо лагеря Помбо, в решающий час не обманула боливийских солдат.

    Снабжение продовольствием было поставлено согласно рекомендациям Че Гевары, которые он дает в своей книге "Партизанская война":

    "В первое время партизаны снабжаются продуктами у крестьян, их закупают также в какой-нибудь таверне". Таверны поблизости не имелось, и люди Че Гевары стали покупать гусей и кур у зажиточного крестьянина Сиро Альгараньяса, его ранчо находилось по соседству.

    Закупки, под видом батрака с "Каламины", делал молодой мулат Тума (он же Тумаини, лейтенант кубинской армии), чьи внешность и выговор, надо полагать, интриговали хитрого мужичка Сиро не меньше, чем количество закупаемой птицы. Коко на правах местного землевладельца съездил за продуктами в соседнее местечко Лагунильяс (что-то вроде нашего "Озерки"), и там местные жители удивлялись: где этот чудак собирается хранить такое количество съестного? Да и сам Коко, столичный житель, ездивший по заграницам, вовсе не похож был на степенного хозяина, собирающегося посвятить себя выращиванию кукурузы и разведению свиней. Сиро Альгараньяс, прибыльно торговавший свининой и домашней птицей, должен был недоумевать: на что может рассчитывать в этих краях еще один мясоторговец? Не рассеял недоумения и рассказ его шофера, который отвозил в "Каламину" оплаченное уже мясо и видел в доме двух совершенно незнакомых и неизвестно откуда взявшихся людей, чернокожего и белого (это были Помбо и упомянутый выше Пачунго, он же Пачо, капитан кубинской армии). Дорога в "Каламину" проходила мимо ранчо Альгараньяса, другого пути у людей Че Гевары не было, и озадаченный таким странным соседством крестьянин стал за "Каламиной" наблюдать.

    Отношение Че Гевары к зажиточным крестьянам сформировалось еще во время кубинской герильи и было однозначным, главным образом потому, что он, иностранец, идущий с оружием в руках по чужой земле, воспринимал действительность по необходимости упрощенно.

    "Мы увидели большой деревянный дом, который, судя по всему, принадлежал какому-то зажиточному крестьянину. Первое, что я подумал,- не подходить к этому дому, поскольку его хозяин наверняка был нашим врагом и там могли находиться батистовские солдаты".

    То естественное обстоятельство, что солдаты диктатора предпочитали останавливаться не в хижинах, а в домах состоятельных сельских жителей, соединялось в сознании Че с уверенностью, что раз так - значит, зажиточный крестьянин наверняка враг повстанцев, батистовский шпик и наймит.

    Естественно, Сиро Альгараньяс в сознании Че Гевары сразу занял место злого гения герильи, нового Эутимио Герры (что не мешало посылать людей к нему за продуктами), а батраков соседа Че воспринимал как своих потенциальных рекрутов: "Воскресенье. Несколько охотников прошли мимо нашего лагеря. Это батраки Альгараньяса, люди, привычные к горам, молодые и не обремененные семьями. Они идеально подходят для вербовки, так как ненавидят своего хозяина". Дальнейшие события показали, что Че ошибся в своих расчетах: ни один из местных батраков так к нему в отряд и не пришел. С молодым Тумаини они были бы не прочь подружиться, но, зайдя в "Каламину" как-то раз и не застав его на месте, они отказались от этой идеи. Что же касается классовой их ненависти к своему хозяину, то наверняка она была не настолько сильна, чтобы заставить их взяться за оружие... если эта ненависть вообще имела место в действительности, а не являлась плодом умозаключений самого Че Гевары.

    "Ненависть как фактор борьбы; непримиримая ненависть к врагу, которая выходит за пределы естественных человеческих границ и превращает бойца в эффективную, неудержимую, избирательную и хладнокровную машину убийства. Наши солдаты должны быть такими; народ без ненависти не может победить жестокого врага".

    Вопрос о том, достаточно ли неприязни батрака к хозяину для того, чтобы батрак превратился в "машину убийства", далеко не так прост, как это представлялось Че Геваре. Собственно, вождя герильи мало волновали тонкости взаимоотношений между Сиро и его работниками: он ведь собирался воевать не против Сиро, а против империализма янки. Ему нужна была только ненависть, ненависть сама по себе...

    Одно открытие первых недель оказалось чрезвычайно неприятным: местность, которая, если судить по карте или доверяться первым впечатлениям, казалась совершенно безлюдной, на самом деле просто кишела людьми. Долгое время Че старался убедить себя, что это не так, что его никто не видит.

    "Появился Альгараньяс, который чинит дорогу и для этого берет камни в реке. Он довольно долго занимался этим делом. Кажется, он и не подозревает о нашем присутствии".

    Можно ли поверить, чтобы крестьянин (занятый, кстати, общественно полезным трудом) не заметил, не почувствовал, не учуял, что в кустах, которые он знает с младенчества, сидят и смотрят на него "форахидос", пришельцы, чужаки? А могли ли его работники, охотившиеся возле каньона, не увидеть, что в зарослях, где они каждую неделю расставляли силки и капканы, появился целый военный городок?

    Как Невидимка Уэллса, герилья медленно, но неотвратимо проступала на свет божий, становясь все отчетливей, все видней. "Волосы у меня отрастают, хотя они еще и очень редкие, седина становится все более светлой и начинает исчезать; появляется бородка. Через пару месяцев стану опять похож на себя". Между тем мысль соседа Сиро напряженно работала, и в конце концов он нашел версию, которая все объяснила: в "Каламине" обосновалась кокаиновая мафия.

    "Парни из дома (то есть те, которым разрешено было оставаться в "Каламине", Коко, Лоро и Тума.- В. А.) разговаривали с Альгараньясом, он вновь предложил свои услуги в производстве кокаина".

    Как на это прикажете реагировать? Отказом? Притворным согласием принять в долю? А может быть, раскрытием карт? В любом случае соседство Альгараньяса становилось опасным, и это делало смертельно опасной всю зону Ньянкауасу.

    В свое время обдумывались, надо сказать, и другие варианты. Когда Рикардо, с согласия Рамона, оплатил покупку "Каламины", из Манилы вдруг пришло новое указание: отставить юго-восточный вариант и приобрести ранчо на севере Боливии, в районе Альто-Бени. Однако Мбили хорошо знал своего командира, который всегда возвращался к тому решению, которое было принято первым (так, кстати, произошло и с выбором страны очага),- и, ответив "Будет исполнено", не спешил выполнять этот приказ. Интуиция не подвела Мбили: в начале октября, то есть ровно за месяц до своего прибытия, Че Гевара дал северному варианту отбой. Возможно, этот географический зигзаг связан был с миссией французского философа, теоретика герильи Режи Дебрэ, который приезжал в Боливию по просьбе Че Гевары с целью геополитического изучения страны - и вел себя, кстати, совершенно по-дилетантски: фотографировал военные объекты, встречался с левыми лидерами, скупал карты провинций, все это в открытую, как бы желая уведомить боливийское правительство о скором прибытии своего грозного друга. Однако любительский "геополитический анализ" (над которым по праву насмехается Дэниэль Джеймс) не помог в выборе зоны действий: оба варианта оказались неудачными. Конечно, район Альто-Бени был еще менее плотно заселен и со всех сторон окружен горами, однако надежного выхода за пределы Боливии оттуда не имелось, и при неблагоприятном развитии событий этот район превратился бы для герильи в каменный мешок. А самое главное - зона Альто-Бени слишком далека от Аргентины, куда Че Гевара рано или поздно надеялся переместиться. Зона Ньянкауасу имела свои серьезные недостатки. Начать хотя бы с того очевидного обстоятельства, что индейцы, жители этих мест, в большинстве своем не знали испанского языка и говорили даже не на кечуа (этот язык Че Гевара собирался со своими бойцами изучать), а на гуарани и на аймара. Это для вождя герильи оказалось полной неожиданностью:

    от "идентичности международного американского типа" на месте не осталось и следа (что не помешало Че Геваре включить этот тезис в свое последнее обращение к народам мира: своими принципами он поступаться не желал). От района оловянных рудников, где можно было ожидать притока в отряд вооруженной шахтерской молодежи, зона Ньянкауасу находилась слишком далеко. Впрочем, Че Гевара и не горел желанием опираться на поддержку шахтеров: он плохо знал этот социальный слой, не понимал его интересов и, похоже, побаивался, хотя и причислял свой отряд к великой армии пролетариата. "В Китае Мао Цзэдун начал борьбу с создания на юге страны рабочих групп, которые были разгромлены и почти полностью уничтожены... Успехи начались только после Великого Северного похода, когда борьба переместилась в сельские районы". Ту же тенденцию Че видел и во вьетнамской, и в алжирской революции, в его мироздании эта тенденция приобрела универсальность простого закона истории, и потому индустриальные и горнорудные районы его к себе не тянули. Но если он пришел в Боливию для того, чтобы поддержать борьбу безземельного крестьянства за перераспределение земли, то он должен был в точности знать, идет здесь такая борьба или нет и нуждается ли местное население в его скромной помощи. "Поскольку в сельской местности борьба народа ведется в плане изменения существующих порядков землепользования, то и партизан выражает волю огромных крестьянских масс, желающих стать подлинными хозяевами земли, средств производства, скота-всего того, к чему он стремится в течение многих лет и. что составляет основу его жизни".

    В Боливии, однако, аграрная реформа была проведена еще в 1953 году, она коснулась двух третей населения страны, а что касается юго-востока, то здесь крестьяне получили даже больше земли, чем могли обработать. Только полная отчужденность от реальной жизни с ее живой конкретикой могла подвигнуть Че Гевару на выбор Боливии в качестве страны очага континентальной - и аграрной по своей природе - герильи.

    Да и была ли его герилья аграрной? Хотел ли он, чтобы батраки Альгараньяса стали подлинными хозяевами земли, средств производства и скота? Нет, не хотел он этого, и подлинные побуждения их (если не считать ненависти к хозяину) были ему безразличны. Че не обманывал никого, он сам обманывался, искренне убежденный, что внутренняя структура любой латиноамериканской страны сводится к простой бинарной оппозиции, к простому противоборству народных, преимущественно крестьянских, масс и горстки угнетателей и эксплуататоров, настолько незначительной количественно, что составить ее список в Боливии он поручил своей Тане.



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com