Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 18

    Утро в начале декабря, Роландо дежурит на караульном посту, в руках у него книга "Пармская обитель", но читать не хочется: Роландо любуется рассветом и жалеет, что нет с собой кинокамеры. Справа река бежит внизу среди скал, местами срываясь в шумные водопады. За рекою - горная гряда, покрытая плотной зеленой растительностью, горы почти вертикально поднимаются от реки, скалистые их вершины окутаны туманом. Утро обещает быть теплым, солнце то и дело освещает окрестности, проглядывая сквозь движущийся туман и заставляя отвлечься от чтения и вспомнить о своих любимых: о жене, о детях, о маме... можно себе представить ее удивление, когда отец скажет ей, что ее сын ушел в герилью легендарного Че Гевары...

    Это не авторское литературное упражнение, это пересказ отрывка из дневника капитана Роландо, "маленького смелого солдата", как его называл Че, бывшего связного Гевары в Сьерра-Маэстре, а ныне члена ЦК КПК... Запись зашифрована, имя Че Гевары обозначено многоточием, а за этим многоточием следует непосредственная в своей деловитости фраза: "Напротив меня - глубокий, заросший лесом овраг, а за ним в двухстах метрах - снова горы". Прямое свидетельство того, что дневниковая запись делалась там, наверху, на караульном помосте или в развилке дерева, так любил работать, сидя среди ветвей с карандашом и блокнотом, "Эль Че де Америка".

    Это были самые безмятежные дни боливийской герильи, проходившие в тихих радостях обустройства, рыбалке и охоте.

    "Обнаружили в реке омут,- записывает Че,- там водится довольно крупная рыба багре - с острыми усами, о которые можно пораниться. Поймали 17 штук, хватит на один ужин". Из этого можно сделать вывод, что отряд численно вырос, правда, в основном за счет кубинского пополнения.

    "Инти и Урбано (капитан кубинской армии, чернокожий, ветеран Конго.- В. А.) надумали поохотиться, потому что еда стала очень скудной. Целый день ходили с пустыми руками, но к вечеру Урбано из своего М-1 убил индейку. Была небольшая тревога из-за нескольких выстрелов, сделанных Лоро, который нас не предупредил".

    Палец Лоро так и тянется к курку. Лоро, пожалуй, переживает своего рода "военный психоз". Вряд ли он сознается в том, что ему не терпится взять своего соотечественника на мушку, но такое побуждение у него есть. Че Гевара не видит в этом парне потенциальной угрозы, Лоро для него пока что - источник забавных огорчений. Его посылают на рекогносцировку, он отправляется на соседнее ранчо за лошадью (не любит бродить по горам пешком) - и исчезает на двое суток: думай, что хочешь, пока не выясняется, что сосед дон Ремберто хорошо его угостил. Ему поручают добыть географические карты окрестностей Камири (это административный центр округа, там располагается штаб Четвертой дивизии), а у него как раз сбежал из "Каламины" поросенок, и он ловит шуструю животину до вечера, а потом является к командиру и с оскорбленным видом оправдывается, что никакие карты не нужны, ему подробно описали ту местность на словах.

    В лагере есть красный уголок, по вечерам там идут занятия: Че преподает своим бойцам историю, математику, для желающих - основы политэкономии. Боливийские новобранцы дают уроки кечуа - языка, который в этой части страны известен не более, чем китайский. Восемь человек регулярно ходят к командиру на уроки французского языка. А всего в отряде - 24 бойца, из них лишь восемь боливийцев. Местных жителей - ни одного, все боливийские рекруты - горожане, студенты и активисты боливийского комсомола и КПБ. Соотношение, с точки зрения Че Гевары, не слишком благоприятное, ведь одно из главных требований к партизану - это то, "чтобы он был жителем того района, где действует герилья". Только в этом случае партизан может рассчитывать на убежище у друзей, всегда быть в курсе местных событий и поддерживать свой боевой дух сознанием того. что он защищает свою собственность и собственность соседей. Но это теория, изложенная в книге "Партизанская война", практика же оказалась иной. Че надеется на то, что пройдет полоса праздников (рождество, Новый год, карнавалы) - и новобранцы начнут приходить. А пока что ядро отряда составляет кубинский офицерский корпус: майоры, капитаны, лейтенанты. Среди них четыре члена ЦК Коммунистической партии Кубы (сам Че Гевара к тому времени, когда аппарат новой партии был оформлен, уже сложил с себя звание кубинского гражданина: так он и не стал членом компартии), есть в отряде бывший заместитель министра и бывший начальник личной охраны Фиделито, сына Фиделя Кастро (звание этого молодого человека по кличке Артуро не сумел установить даже Дэннэль Джеймс).

    Сам по себе факт нелегального прибытия в Боливию такой внушительной группы офицеров иностранной армии являлся большим достижением молодой герильи, и Че Гевара верил, что увеличения численности, отряда вдвое (за счет местных жителей, естественно) будет достаточно для начала успешных боевых действий в континентальном масштабе. У латиноамериканцов с младенчества, с первых детских книжек возникает наивная, с нашей точки зрения, уверенность в том, что горстка храбрецов способна покорить континент. Эта легенда своими корнями уходит во времена Кортеса и Писарро.

    "Группы в 30-50 человек,- пишет Че,- достаточно, чтобы начать вооруженную борьбу в любой стране латиноамериканского континента, где имеются такие условия, как местность, благоприятная для боевых действий, где крестьяне стремятся получить землю и где. попираются принципы справедливости".

    Поскольку отряд не представлял собой единого целого и боливийцы держались обособленно от "манильцев", Че Геваре приходилось проводить разъяснительную работу и среди боливийцев, и "в своей группе" (так он однажды написал в дневнике). "Провел беседу о нашей позиции в отношении боливийцев, которые к нам придут, и об отношении к вооруженной борьбе..."

    В дневнике Помбо эта беседа описана более подробно.

    "У нас с вами,- сказал Рамон,- та привилегия, что мы испытанные бойцы, мы слышали свист пуль, мы прошли все испытания герильи и превосходим их как творцы осуществленной революции, вот почему наш нравственный долг - доказывать это превосходство на деле... Манильцы временно займут руководящие посты и своим примером начнут воспитывать будущие боливийские кадры, которые встанут во главе континентального освобождения в этой стране. Такие же кадры будут готовиться и в освободительных армиях других братских стран".

    Обязанности в отряде были распределены следующим образом. Заместителем командира стал Хоакин (команданте, ветеран Сьерры, герой Уверо, позднее начальник школы командос в Матансасе, член ЦК КПК): этот немолодой, сутулый и по-крестьянски неторопливый в речах и действиях человек пользовался общим уважением. Комиссарами, ответственными за политработу в кубинской и боливийской группах, были назначены Роландо и Инти. Начальником штаба стал Алехандро (команданте, бывший командующий гарнизоном Матансаса), это был рыжий, светлокожий и веснушчатый человек, в герилье у него отросла очень длинная красноватая борода, неизменно вызывавшая изумление индейцев, когда отряд проходил через селения. Четвертым команданте в отряде был Маркос, тоже член ЦК КПК. Этот пожилой седобородый служака с морщинистым лицом, даже во время похода не выпускавший изо рта трубку, по старшинству должен был стать заместителем Че Гевары, но, как сдержанно пишет в дневнике командир, "допускал некоторые ошибки и продолжает их допускать"; возможно, проявилась какая-то несовместимость характеров Маркоса и Че, но отношения между двумя ветеранами так и не наладились до конца. Рождество 1966 года отпраздновали дружно и весело, хотя спиртное Лоро раздобыл только в последний момент ("Он не способен даже на это",-снисходительно замечает в своем дневнике Че Гевара). Рамон декламировал собственную поэму, в которой с большим юмором осыпал похвалами своих бойцов.

    "Уже в новом лагере,- пишет немногословный Браулио,- пообедали очень хорошо: большой молочный поросенок, 29 пива, 10 вина, четыре бутылки рому, сладости, изюм, сыр и салат". На этом его запись, посвященная рождеству, кончается: Браулио не любил отвлеченных рассуждений.

    А под Новый год в "Каламину" прибыли гости: Таня, Папи и генсек КПБ Марио Монхе (Эстанислао). Таня вступила на территорию лагеря сияющая, ослепительно красивая, несмотря на то что ей пришлось пройти пешком около десяти километров. Во всяком случае, так, восторженными словами, описывает ее появление Инти, возможно потому что ни одна женщина до сих пор не появлялась на территории дальнего лагеря, названного "М-26" ("Мовимьенто-26", в честь "Движения 26 июля ").

    "Именно здесь,- патетически продолжает Инти,- состоялась ее встреча с самим "Эль Че де Америка", вождем Армии национального освобождения (АНО). То был час удовлетворения и революционной гордости Тани, час ее убежденности, что пришло наконец время... Всех нас она знала по имени и с нежностью нас обнимала, излучая неподдельную радость. Долго Че беседовал с нею в своем помещении наедине, и только затем принял генерального секретаря". "Наша встреча с Эстанислао,- записал в дневнике Че Гевара,- была сердечной, но напряженной, в воздухе как бы висел вопрос: "С чем пришел?"

    Партия, которую представлял Марио Монхе, имела к Че Геваре серьезные претензии: как могло случиться, что боливийские коммунисты не были даже поставлены в известность, что их страна избрана местом создания континентального революционного очага? Как могло случиться, что с руководством КПБ не только предварительно не посоветовались, но даже не информировали о прибытии самого Че Гевары? Почему к решению боливийских проблем приступают, не спросив согласия самих боливийцев? Излагая претензии Эстанислао, Дэниэль Джеймс язвительно пишет: "Хотя Монхе и не являлся великим боливийским патриотом, он был в достаточной степени националистом, чтобы чувствовать себя оскорбленным. Мало того, что иностранцы решили превратить страну в реторту континентальной революции без ее уведомления и согласия, так они еще и претендуют на руководство боливийским процессом. А ведь КПБ никогда не подписывалась под теорией очага, она видела революцию в более ортодоксальных ленинских терминах, начинающейся с массовых выступлений в городах". То, что Джеймс достаточно верно передал суть позиции Эстанислао, подтверждается записью в дневнике справедливого и рассудительного Роландо:

    "Марио не согласен с нашей стратегией. Он считает, что более подходящий путь - через всеобщее восстание, а уж если оно будет подавлено, тогда можно уходить в горы". Чтобы урегулировать отношения между партией и герильей (которая, хотел этого Марио Монхе или нет, уже стала реальностью), генсек КПБ выдвинул ряд условий, которые Роландо перечисляет в следующем порядке:

    "1) Он (то есть Монхе.- В. А.) должен быть лидером.

    2) Прокитайцы не должны участвовать.

    3) Он должен совершить поездку по Латинской Америке и добиться поддержки герильи со стороны братских партий и признания христианских демократов".

    Последний пункт Че Гевару не интересовал, он так и заявил, что это не условие, а личное решение самого Эстанислао. Ко второму требованию Че тоже отнесся спокойно: раскол в КПБ его не касался, а у себя в отряде он примет всех, кто придет с желанием сражаться. Что же касается первого условия, то Че Гевара отклонил его категорически и без обиняков: "Военным руководителем буду я, и я не потерплю никакой двусмысленности в этом вопросе". Верный Помбо горячо поддерживает своего командира:

    "Марио хорош как теоретик, но он человек не того калибра, который нужен для лидера, способного вести борьбу. Это не тот человек, который сможет руководить страной после победы, ему лучше доверить пост министра образования и пропаганды".

    Насколько же люди Че Гевары верили в него и в торжество его дела! Это была почти религиозная вера, не нуждающаяся ни в каких подтверждениях и содержащая в себе обещание нового средневековья.

    Браулио описывает события дня очень просто:

    "У нас был праздничный стол и был гость. Это Марио Монхе, который приехал поговорить с Рамоном. Но он не хочет вооруженной борьбы, а хочет быть единственным командиром герильи". Это был самый настоящий тупик. Могла ли национальная партия пренебречь своей репутацией настолько, чтобы связать себя с вооруженной борьбой, во главе которой стоят иностранные офицеры? А мог ли Че Гевара уступить кому бы то ни было свою легенду, которую он сосредоточенно и беспощадно к себе творил всю свою жизнь?

    "В полдень мы подняли бокалы. Эстанислао подчеркнул в своем тосте историческое значение этого дня. Я ответил, оттолкнувшись от его же слов и подчеркнув, что вновь наступает момент, напоминающий тот, когда Мурильо призвал к континентальной революции, и что наши жизни - ничто, если речь идет о революции".

    "Наши жизни - ничто..." Который раз уже Че Гевара повторяет эти жестокие слова, неверные вне зависимости от того, о чем идет речь. Великая и страшная ложь нашего века. И для себя, не произнося этого вслух, Че записывает в своем дневнике:

    "Позиция Монхе освобождает меня от политических обязательств".

    Отстраненный от реальности, погруженный в свое внутреннее мироздание, Че Гевара не мог принять всерьез утверждения, что Боливия не готова к герилье: как это она может быть не готова, если Я на это готов? Его Боливия была всего лишь фрагментом его внутреннего мира, он знал о ней лишь то, что считал нужным знать, и это знание не предполагало никаких промедлений.

    Расставание двух вождей было более чем холодным.

    "Марио отбыл,- констатирует Роландо,- не назначив даты следующей встречи".

    Следующей встречи просто не могло быть.

    Вечером, после отбытия Эстанислао, когда остались только свои, герилья начала праздновать наступление Нового года и годовщину кубинской революции. Таня привезла с собой из Ла-Паса небольшой кассетник и записи музыки с Радио Гаваны... Одной этой кассеты было достаточно для того, чтобы провалить всю конспирацию. Нашлись у нее и подарки для каждого бойца: платки, конфеты, разные мелочи. Пели, роднимая тосты, Таня была центром общего веселья и радости. Великолепный хор, двадцать пять мужских голосов и один женский, звучал в ту ночь из темной сельвы... Фотографировались со вспышкой на территории лагеря и в лесу, все эти фотографии позднее попали в руки боливийской армии. Слушали по радио большую праздничную речь Фиделя Кастро.

    "В своей речи он косвенно упомянул о нас,- с удовлетворением отметил в дневнике Че Гевара,- и говорил так, что это обязывает нас к еще более высоким свершениям. Если только они возможны".

    Пожалуй, это единственное патетическое место в его дневнике.

    Таня уходила из лагеря под вечер 1 января, когда речь Фиделя Кастро уже приближалась к концу. Че Гевара поручил ей съездить в Аргентину (где Таня не была пятнадцать лет), вступить в контакт с руководителями аргентинских повстанцев и передать дону Эрнесто следующее письмо: "Сквозь пыль из-под копыт Росинанта, с копьем, нацеленным на преследующих меня великанов, я спешу передать Вам это почти телепатическое послание, поздравить с Новым годом и крепко Вас обнять... Свои пожелания я доверил мимолетной звезде, повстречавшейся мне на пути по воле Волшебного короля..."

    Под мимолетной звездой Че, по-видимому, подразумевал Иту Бунке. Странное впечатление производит это письмо, как будто посланное на нашу грешную Землю из другой вселенной, пронизанной снопами света из-под грозовых облаков, под которыми по нереально мелким холмам скачут нереально крупные всадники...

    Но что за великаны его преследовали? От кого он, собственно, прятался? Кто заманил его в непролазные кусты Ньянкауасу?

    "Некоторые люди,- пишет он сам,- склонны игрой своего воображения вызывать призраки и всевозможные сверхъестественные силы... Им видятся чудовищные армии там, где на самом деле лишь ходит военный патруль".



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com