Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 19

    Вскоре после встречи Нового года произошла крупная неприятность: на "Каламину" с обыском нагрянула полиция. То ли отвергнутый кооператор Сиро Альгараньяс ее навел, то ли в соседних "Озерках" пошли разговоры о массовом потреблении в "Каламине" съестного, но полицейские, ничего не объясняя управляющему Лоро, обшарили весь дом и очень огорчились, не найдя никаких компрометирующих материалов (за исключением великого множества канистр с керосином и пистолета, который Лоро держал при себе постоянно). Пистолет полицейские отобрали и, прощаясь, дали понять, что этот визит не последний. "Что касается оружия,- сказал полицейский лейтенант,- то его вы сможете получить в нашем участке, в Камири. Если не хотите шума, обращайтесь прямо ко мне".

    Судя по благодушному тону дневниковой записи об этом происшествии, Че Гевара не почувствовал, что над "Каламиной" сгущаются тучи и что лучше всего было бы срочно сменить зону действий герильи, а может быть, даже и страну. Кокаиновая тень, упавшая на "Каламину", не могла так просто исчезнуть: полиция, почуявшая возможность наживы (а наркобизнес в Боливии был не в новинку уже тогда, возле этого грязного источника теснились, повизгивая от счастья, сотни толстых и тощих административных свиней), не поверила бы никакому затишью, да и соседи-крестьяне, люди памятливые, недоверчивые и наблюдательные, не должны были уже спускать с подозрительного ранчо глаз, производство кокаина - дело опасное, а если в "Каламине" занимаются чем-то еще более опасным, то это уже сатанинское зло. Но для того чтобы рассуждать таким образом, нужно было хоть попытаться вникнуть в ход мыслей другого человека; Че Гевара, экономя свое внутреннее время, не делал этого никогда.

    Тем не менее, чтобы интерес властей к "Каламине" пропал, Че Гевара счел за благо увести отряд дней на двадцать в тренировочный поход по окрестным горам и ущельям. Собственно, идея ознакомительно-учебного похода обдумана была Че Геварой давно, она в точности воспроизводила опыт кубинской герильи накануне Уверо и, в общем, была вполне здравой, хотя в ней и проглядывала ретроспективная установка на повторение прошлого абсолютно, буквально, вплоть до мелочей. "И вот на рассвете 1 февраля,- пишет Браулио,- с тюками по 50-60 фунтов у каждого, мы вышли в путь, общим числом 25". Видимо, в отряде за этот месяц появилась еще одна небольшая группа новобранцев, потому что Коко, Лоро и несколько кубинцев остались в лагере под началом команданте Маркоса.

    В первые дни похода все шло исключительно хорошо.

    "Питаемся прекрасно,- рассказывает в своем дневнике Роландо,- перекус на привале, суп и кофе в полдень, утром - чай или горячий шоколад".

    Отлаженное оружие, добротная амуниция, техническая оснащенность такая, о какой в Сьерра-Маэстре даже не мечталось: с авангардом и арьергардом Че Гевара переговаривался через систему "уоки-токи". Даже пара мулов, за которых Лоро заплатил две тысячи песо, вопреки ожиданиям, оказалась удачной покупкой: животные были смирные и выносливые. Вскоре, однако же, начались неурядицы. Уже 3 февраля во время переправы через реку на плоту неуклюжий Рубио (бывший замминистра сахарной промышленности Кубы) утопил рюкзак командира. Эту беду еще можно было пережить, но она открыла полосу невезения: начались проливные дожди, вчерашние ручейки разлились в широкие реки, совершенно не обозначенные на карте,- и как будто гигантский оползень сместил целые массивы гор... Короче, герильерос заблудились, как начинающие туристы. Неизвестные реки с совершенно одинаковыми обрывистыми берегами преграждали им путь - бывало, что по два раза в сутки, а всякая переправа, с постройкой плотов и с несколькими рейсами туда и обратно, занимала полдня, и при этом ни у кого не спросишь, что за река, куда течет и во что впадает:

    междуречья, совершенно не населенные, были покрыты такими густыми зарослями, что в голове отряда пришлось поставить группу мачетерос, которые прорубали просеку, меняясь каждые четыре часа.

    Так, в тяжелых трудах, миновали двадцать дней, подходил срок возвращения в лагерь, но никто из бойцов, ни боливийцы, ни тем более "манильцы",- никто не знал, как далеко они от "Каламины" и сколько дней еще идти. Случилось неизбежное: продукты, которых, по всем расчетам, с избытком должно было хватить на месяц, расходовались в первые дни так неумеренно, что к концу февраля в рюкзаках оставался лишь неприкосновенный запас, и бойцы, как балованные дети, тайком от командира поворовывали оттуда и поедали в одиночку кто банку сгущенки, кто коробку сардин. Хорошо, что богатая сельва не давала вооруженным людям пропасть: питались индюшатиной с гарниром из сердцевины пальмы корохо, случались, правда, дни, когда единственной добычей оказывались обезьянки. А уж попугаев было ощипано великое множество. Но сильнее, чем голод, изнуряло сознание того, что блуждание отряда по сельве совершенно бесцельно. И когда дожди кончились и удалось выбраться из плотных зарослей на открытые горные склоны, картина местности не стала яснее. Горы и ущелья, холмы и урочища казались одинаковыми со всех четырех сторон, им не видно было конца.

    Общее уныние породило в отряде какие-то странные, плаксивые конфликты. В своем дневнике Помбо подробно рассказывает, как настойчиво Мбили (он же Папи и Рикардо, резидент герильи в Ла-Пасе, к Новому году пришедший в отряд) выспрашивал его, что говорит о нем Рамон, и жаловался, что с ним плохо обращаются, ему не доверяют, поручают ему самую черную работу, а в доверенных людях у Рамона ходят другие. Помбо разъяснял ветерану Конго, что у Рамона нет свободы выбора, он обязан отдавать руководящие посты членам ЦК, но безутешный Мбили все равно повторял: "Нет, Рамон ко мне плохо относится и делает большую ошибку, потому что я один здесь полностью ему предан. Я бы отдал за него жизнь тысячу раз, потому что он наш учитель и вождь".

    Че Гевара видел, чувствовал упадок духа в отряде и время от времени устраивал общий разнос.

    Вскоре отряд потерял первого бойца: оступившись на обрывистом берегу, упал в воду и утонул боливиец Бенхамин. Все произошло настолько быстро, что, когда Роландо, шедший следом за ним, кинулся в воду, бедняга Бенхамин уже канул в небытие. Эта бессмысленная смерть потрясла боливийцев и не прибавила им оптимизма: ведь о Бенхамине даже нельзя было сказать, что он пал в борьбе за счастье своего народа. Нелепая и в то же время неизбежная случайность: боливийцы не морской и не речной народ, плавать в большинстве своем не умеют, после стольких дней блуждания по обрывистым берегам кто-нибудь должен был оступиться. Судьба указала пальцем на Бенхамина, к кому она присматривается теперь?

    17 марта во время переправы утонул боливиец Карлос. Вместе с Карлосом на плоту был Браулио, на быстрине плот перевернулся, и оба оказались в воде. Кубинец доплыл до берега, а Карлоса унесло. На дне реки оказались также шесть рюкзаков со снаряжением и почти все патроны.

    Отряд как боевая единица фактически перестал существовать и мог сделаться легкой добычей какой-нибудь полуроты правительственных войск. Боливийская армия, однако, еще и не подозревала о существовании герильи в зоне Ньянкауасу. Одной из главных целей похода было знакомство с местным населением, и на этом направлении результаты были еще более печальны. "Кто они, обитатели этих мест, за свободу и счастье которых партизаны пришли бороться сюда, преодолевая тысячи препятствий и опасностей?"- читаем мы у Гевары. Поистине лучше не скажешь. "Кто они, за свободу которых?.."-это мог, озираясь, спросить Дон-Кихот.

    Выбравшись из безлюдных приречных зарослей на холмы, герильерос стали встречать крестьян, но общение с ними было сильно затруднено: местные жители, скуластые, смуглокожие, узкоглазые, как буряты, и мелкорослые, совершенно не знали испанского языка.

    "Обитатели этих мест непроницаемы, как скалы,- заключает Че Гевара.- И, глядя в глубину их глаз, видишь, что они не верят тому, что слышат... Они плохо понимают - или делают вид, что не понимают по-испански". Да и формы контакта с крестьянами еще нужно было продумать. Сельский житель чуток к фальши, его слишком часто обманывают, особенно горожане, а сам он если кем и притворяется, то только простаком. "Выдав себя за помощника Инти, я разговаривал с крестьянами,- пишет Че.- Думаю, комедия была не особенно убедительна - из-за вежливости, с которой Инти обращался ко мне. Крестьянин - типичный: не способен ни помогать нам, ни предвидеть опасность встречи с нами, а потому сам потенциально опасен. Дал сведения о местных жителях, которые нуждаются в уточнении, поскольку доверия к его правдивости нет..."

    По сути дела, это был первый контакт Че Гевары с человеком, за счастье которого он пришел бороться, не спросив его согласия и не поинтересовавшись даже, как он понимает слово "счастье". Звали этого крестьянина Рохас, именно ему суждено послать на гибель Таню.

    "Разведка набрела на два дома, один брошен хозяевами, там реквизировали мула, в другом натолкнулись на нежелание сотрудничать, пришлось прибегнуть к угрозам".

    Дом брошен был не случайно: хозяин спрятался, не успев даже угнать скотину, когда увидел выходящих из леса вооруженных людей. Что же касается угроз, то это негодный метод обращения с бедняками: разумеется, они беззащитны и привыкли повиноваться, угрожает им всякий, кому не лень, право карать и миловать они с готовностью признают за любым, у кого есть власть и оружие. Но таким способом можно добиться лишь покорности, а не сотрудничества. Энгельс говорил, что "насилие есть только средство, целью же является, напротив, экономическая выгода... насилие не в состоянии делать деньги, а в лучшем случае может лишь отнимать сделанные деньги, да и от этого не бывает много толку...". Какую же выгоду мог предложить Че Гевара тому крестьянину, в страхе покинувшему свой дом? Из укрытия крестьянин глядел на волосатых, увешанных оружием бродяг, угоняющих его мула, с тем же чувством, с каким его предки, должно быть, глядели на братьев Писарро. На Кубе один лишь Че Гевара был настоящим "форахидо", он притерпелся к этому состоянию и перестал его ощущать. Но это вовсе не означало, что все остальные тоже перестали видеть в нем чужака.

    "Шайка разбойников,- учил он будущих партизан,- имеет как будто бы все признаки герильи: тут и монолитность, и уважение к атаману, и смелость, и знание местности, а зачастую даже правильно применяемая тактика. Не хватает ей только поддержки народа, и именно поэтому власти всегда смогут выловить или уничтожить такую шайку... Полное взаимопонимание с населением и отличное знание местности..."

    Смысла нет продолжать. Удивительное дело: человек с острым, скептическим взглядом, Че Гевара трезво видит реальность - и как будто смотрит сквозь нее.

    "Изображал охотников, Инти и Рикардо вошли в воду, Инти чуть не захлебнулся, Рикардо его вытащил. Наконец, привлекая всеобщее внимание, они вышли на противоположный берег".

    Неловкие и всем чужие, привлекающие всеобщее внимание своим неуклюжим притворством, герильерос возвращались из мучительного похода, который продолжался вдвое дольше, чем они предполагали. А в это самое время седобородый команданте Маркос, начальник гарнизона "Каламины", встревоженный столь долгим отсутствием отряда, бродил по окрестностям и, допытываясь у крестьян, не видали ли они поблизости вооруженных людей, так же неуклюже выдавал себя за мексиканского инженера - с винтовкой "брно" за плечом.

    До лагеря оставались считанные километры, но и силы были уже на исходе. Дичь не попадалась, ели конину. Послали вперед Роландо, как самого молодого и быстроногого, чтобы навстречу отряду вышли люди Маркоса с провизией, иначе до "Каламины" не дойти... И 19 марта радостная встреча произошла. За время похода Че Гевара потерял двадцать килограммов веса. Впрочем, остальные выглядели не лучше.

    "Три дня мы ничего не ели,- сообщает Браулио,- и вот организм подкрепился".

    Новости, принесенные из "Каламины", были очень тревожными. В лагере собралась целая толпа новых людей: вождь боливийских горняков Мойсес Гевара - с отрядом из двадцати человек, аргентинец Бустос, по кличке Пеладо (художник-любитель, мечтающий возглавить герилью на севере Аргентины), геополитик Режи Дебрэ (Француз или Дантон), перуанец Чино. Словом, в отсутствие Че Гевары в лагере возникла целая интербригада, около тридцати человек. Бустос хотел побыть какое-то время в боливийском очаге, присмотреться и установить связь с аргентинскими вооруженными группами, действующими близ границы. Мойсес Гевара выполнил обещание привести подкрепление после карнавала. Близорукий, наивный и беспомощный школьный учитель Чино собирался создать очаг герильи в Перу, в районе Айякучо, на первое время ему нужны деньги, что-нибудь около пяти тысяч долларов в месяц, за деньгами он, собственно, и приехал... Не партизанский лагерь, а клуб дилетантов. Ну почему бы аргентинцу не рисовать, а перуанцу не обучать грамоте индейских детишек, внося том самым посильный вклад в приближение будущего? Но самой главной неожиданностью был приезд в "Каламину" Тани: после Нового года ей категорически запрещено было здесь появляться. Че Гевара буквально потерял дар речи, когда ее увидал. Как оказалось, Таня не знала, что Че в походе, и спешила доставить к нему Дантона, Пеладо и Чино, а кроме того, она привезла новогодние фотографии. Ну что на это можно сказать? Следовало примерно наказать ее и как можно скорее отправить обратно в столицу. Но беда заключалась в том, что двое рекрутов Мойсеса Гевары дезертировали и оба они видели Таню в лагере. Вот это была уже неприятность.

    Дэниэль Джеймс пишет, чти дезертиры Висенте и Пастор рассказали властям, как они были завербованы Мойсесом Геварой и привезены в Камири, как Мойсес объявил им, что они уже находятся на воинской службе, как затем они прибыли в "Каламину", и появилась молодая женщина в гимнастерке, в брюках, с автоматом в руках, и Мойсес сказал, что теперь они в ее распоряжении, и она приказала: "Пошли в шалаш". Там, в лесном лагере, в шалаше, им была выдана униформа. А потом они оттуда сбежали. Для проверки всей этой информации в "Каламину" был послан военный патруль. Поскольку после дезертирства Висенте и Пастора в доме под цинковой крышей никого не осталось, солдаты потоптались вокруг и собирались уже уезжать, но в это время из зарослей близ каньона раздался выстрел - и один из патрульных был убит наповал. Это Лоро, то ли в порыве милитаристского восторга, то ли от нервной судороги, нажал курок... Солдаты проворно удалились, и обитателям ближнего лагеря пришлось срочно собирать вещи, прятать компрометирующие материалы и перебираться в лагерь "М-26".

    Но в дальнем лагере спокойствия не было: команданте Маркос, выдававший себя за мексиканца, напугал местного крестьянина (вновь простое и древнее деревенское имя: Эпифанио, Епифан), тот рассказал о странной встрече своей жене, а жена поделилась с супругой офицера, в доме которого она прислуживала. Так сведения о вооруженном старике-иностранце дошли до военных, и солдаты, небольшими пока что дозорами, стали появляться у кладбища, в окрестностях лагеря "М-26". Нет ничего удивительного в том, что в лагере царило уныние, близкое к панике, и появление многочисленного, хотя и изнуренного отряда Че Гевары было встречено с ликованием.

    "Мы прибыли в лагерь; мы заняли оборону, поскольку мы опасаемся, что армия поблизости",- в своей экономной и очень симпатичной манере пишет Браулио.

    Общая численность отряда составляла теперь, вместе с гостями, сорок семь человек. Но гостей нужно было срочно выводить из партизанского очага... Че Гевара еще не предполагал, насколько серьезно засвечена Таня. Мало того, что дезертиры видели ее с оружием в руках: свой джип Таня оставила в Камири, платном гараже, и. когда служба безопасности, заинтригованная рассказами Висенте и Пастора о прекрасной террористке, стала искать тех, кто видел эту женщину в Камири, обнаружилась и Танина "тоёта", внутри которой найдено было множество интересных вещей. Главной добычей оказалась записная книжка Тани с адресами и телефонами. Выяснить по кругу лапасских знакомств, что книжка принадлежит Лауре Гутьеррес Бауэр, не составило особого труда, ну а то, что Таня и Лаура - это одно и то же лицо, установлено было, когда дезертирам показали фотографии Лауры Гутьеррес. На одной из них Лаура стояла между двумя бывшими сопрезидентами страны, Баррьентосом и Овандо. На квартире Лауры обнаружено было огромное количество магнитофонных кассет, и сотрудники службы безопасности почти сорок часов слушали напевы боливийских горцев, но не нашли в них ничего партизанского... В любом случае это был полный провал, и делать в Ла-Пасе Тане было больше нечего. Но о том, что "потеряны два года добротной и терпеливой работы", Че Гевара напишет в своем дневнике много позже, когда из сообщений правительственного радио узнает о раскрытии в Ла-Пасе всей его конспиративной сети...

    На другой день после возвращения Че Гевара за утренним кофе в лагере "М-26" сообщил гостям, что отряд покидает лагерь и превращается в герилью-невидимку, а они должны разъехаться по своим местам. Таня вернется в столицу, Чино и Бустос - к своим партизанским очагам, а что касается Режи Дебрэ, то Че Гевара хотел попросить его поехать в Европу и передать письма Сартру и Расселу с просьбой начать сбор средств в помощь боливийскому освобождению. Но, предупредил Че, выбраться из зоны Ньянкауасу будет очень непросто, поскольку этот район наверняка уже окружен. "У меня создалось впечатление,- записал Че в своем дневнике,- что мои слова не доставили Дантону никакого удовольствия". Режи Дебрэ уже и не вспоминал теперь о своем намерении побыть в герилье и сделать о ней сногсшибательный репортаж, он заговорил о том, что возвращение в Европу совпадает с его желанием жениться и завести от любимой женщины ребенка. Эта непосредственность философа-геоглобалиста очень позабавила Че Гевару.

    23 марта отряд правительственных войск, продвигавшийся к лагерю "М-26", попал в устроенную Че Геварой засаду, и в результате короткого боя шестеро солдат и крестьянин-проводник (тот самый Эпифанио, с которым беседовал команданте Маркос) были убиты, а еще четырнадцать, включая двух офицеров, оказались в партизанском плену. Это было, как пишут в наших книгах, "многообещающее начало борьбы Армии национального освобождения Боливии". Рассказывают, что во время боя из зарослей раздавался усиленный мегафоном женский голос:

    "Солдатики, сдавайтесь! Ваше дело - неправое!"

    "Пленные офицеры словоохотливы,- пишет Че.- Майор отказался вступить в отряд, но дал слово уйти в отставку из армии. Капитан показал, что пришел в вооруженные силы по приказу людей из партии и что его брат учится на Кубе; сообщил имена офицеров, готовых сотрудничать с герильей".

    Не слишком доблестное поведение офицеров свидетельствует о растерянности: армия не ожидала натолкнуться в лесах Ньянкауасу на столь мощно вооруженную боевую группу. Дэниэль Джеймс придерживается мнения, что, если бы в этот момент Фидель Кастро оповестил мир о том, что в Боливии сражается сам Эрнесто Че Гевара, и если бы КПБ оказала герилье безоговорочную поддержку, боливийская эпопея могла бы завершиться иначе. Трудно с этим согласиться: местное крестьянство было равнодушно к герилье, не имевшей представления о его нуждах, имя Че Гевары ничего крестьянину-индейцу не говорило, а боевитые шахтеры, за годы Национальной революции привыкшие держать в руках оружие и имевшие своих командиров, вряд ли потерпели бы, чтобы ими командовали иностранные офицеры. Может быть, какая-то часть студенчества, привлеченная блеском имени Че Гевары, и пришла бы в отряд, но от этого герилья не стала бы всенародной.

    Бой 23 марта был, по признанию самого Че Гевары, вынужденным и преждевременным. Если бы не серия ошибок (выстрел Лоро, неумная вылазка Маркоса), герилья оставалась бы в стадии выживания еще долгое время, накапливая силы и избегая соприкосновения с противником. Но, идя по следам "мексиканца", Эпифанио вел солдат прямо к лагерю "М-26", и в суматохе подготовки к засаде Че Гевара не успел даже распорядиться, чтобы лагерная территория была тщательно убрана. После боя лагерь пришлось спешно покинуть, и солдаты, в скором времени здесь вновь появившиеся, обнаружили фотографии, батарейки для вспышки, аргентинские и доминиканские боеприпасы, бутылки из-под кока-колы, женские дезодоранты, косметику и женское же нижнее белье, книгу из шахтерской публичной библиотеки, любовное письмо, дневник Браулио и многочисленные карандашные наброски Бустоса, который рисовал своих новых друзей - "в стиле фаюмских портретов", с тонким юмором замечает Даниэль Джеймс, подметивший его иконописную манеру, так соответствовавшую тревожно-мифологическому состоянию духа Пеладо. Грохот выстрелов и пролитая кровь напугали боливийских бойцов отряда. Те, кто ходил в тренировочный поход, все еще оплакивали бессмысленную гибель Венхамина и Карлоса и, увидев "манильцев" в деле, были потрясены их хладнокровием и боевой выучкой. Многие из боливийцев укрепились в убеждении, что совершили роковую ошибку и что для подобного рода деятельности они не годятся. Что же касается новобранцев Моисеев, то это, в сущности, были люмпены, завербованные наспех и наугад, в тайну герильи их даже не посвящали (дезертирство Висенте и Пастора недвусмысленно об этом свидетельствует). Бой на лесной дороге открыл им глаза:

    они поняли,что вовлечены в опасное предприятие, а теперь еще и повязаны кровью.

    Нет ничего удивительного в том, что сразу после боя произошел бунт. Коко приказал новобранцам перетаскивать снаряжение в тайники, но "шахтеры" повиноваться не пожелали: то ли тон, которым был отдан приказ, показался им слишком нервным, то ли они были раздражены, что ими командует кубинская марионетка. В некоторых комментариях наших авторов боливийцы-отказчики характеризуются как нестойкие бойцы, но, если разобраться, избранная ими линия поведения требовала куда больше стойкости, чем безропотное послушание и побег при первом же удобном случае.

    В своем дневнике Роландо пишет, что на другой день Рамон созвал всех бойцов на митинг и подверг анализу битву 23 марта. Отметив, что Маркос - достойный и опытный боец, Рамон вновь перечислил ошибки Маркоса и назвал причину его неверных действий. Маркосу, сказал он, свойственна тенденция самонадеянно пренебрегать дисциплиной, и это ведет к необдуманным действиям. Именно Маркос, побеседовав с Эпифанио, а затем позволив ему себя провожать, фактически привел солдат к лагерю "М-26". Рамон предложил Маркосу выбор:

    вернуться в Манилу или стать рядовым. Маркос предпочел последнее и был определен в арьергард. Далее Рамон сказал, что среди людей, приведенных Мойсесом, есть товарищи, которые не являются подходящим для герильи человеческим материалом, поскольку они - подонки. Это Чинголо, Пепе и Пако. Они не желают носить тяжести, им не нужно оружие, они притворяются больными и так далее и тому подобное. Печальное дополнение к двум дезертирам из той же команды. Ну что ж, закон герильи суров: кто не работает - не будет есть.

    "Когда мы перепрячем все наши вещи,- сказал в заключение Рамон,- так, чтобы эти подонки не знали, мы дадим им по несколько песо - и пускай идут куда хотят".

    Легко сказать "куда хотят", это означает, что к двум дезертирам прибавится еще трое. И Че был вынужден отступить от принятого решения: он оставил отказчиков в отряде условно, присвоив им звание кандидатов в бойцы и лишив табака. К названным трем боливийцам причислен был еще и Эусебио, о котором Рамон сказал, что он вор, лжец и нытик, с ним будут обращаться так же, как и с другими "подонками".

    Итак, отряд покинул лагерь "М-26" и отправился в новый поход. В авангарде под командованием Мигеля (капитан кубинской армии) шли одиннадцать бойцов (трое кубинцев и восемь боливийцев), в основной группе, под началом самого Че Гевары,- четверо гостей и восемнадцать бойцов, среди них - семеро боливийцев. Арьергард вел Хоакин (четверо кубинцев, пять полноправных боливийских бойцов и четыре "подонка").

    Таня в отряде была на особом счету. Командир предупредил, что любому, кто во время привала приблизится к ее гамаку, грозит смертная казнь. Как и всякая женщина, Таня обшивала и обстирывала своих товарищей, насколько это было возможно в условиях похода, который похож был на поспешное отступление. Долгие переходы по гористой местности ее изнуряли, но первое время она старалась держаться наравне с мужчинами. Даже писала стихи, сохранившиеся среди прочих бумаг в ее рюкзаке.

    Оставить память после себя,
    Букет цветов, обреченных увянуть.
    Ничто будет имя мое, ведь так?
    "Ничто" - это значит, что жизнь бесследна.
    Так пусть хоть песни, букет цветов,
    Если ростка на Земле не осталось...

    Судя по наброскам, найденным агентами секретной службы в ее нищей лапасской квартире, Таня собиралась писать книгу о песнях боливийских горцев. Можно предположить, что это была бы хорошая и нужная книга... Постепенно, однако, товарищи стали замечать, что Таня, прежде неутомимо веселая, стала погружаться в глубокую, беспросветную депрессию. Может быть, она переживала свой провал, о масштабах которого она могла судить лучше, чем кто бы то ни было. А может быть, над ней тяготело предчувствие... Долго скрывала она от товарищей, что ей неможется. Но вот на пути к местечку Белья-Виста обнаружилось, что у нее жар и что идти дальше она не в состоянии.

    "В тот день,- участливо пишет Дэниэль Джеймс,- Че совершил одну из самых тяжких ошибок в своей партизанской карьере. Он приказал Хоакину оставаться вблизи Белья-Висты в течение трех суток и ждать возвращения отряда. Мы можем только гадать, почему Че отдал такой приказ и оставил его с двенадцатью бойцами. В своем дневнике он так и не объяснил, с какой целью он разделил свой и без того маленький отряд на две части..."

    Любопытный феномен: изучение чуждой жизни не проходит бесследно. Орнитолог, берущий в руки живую, горячую птицу, сам в какой-то степени, хочет он этого или нет, становится птицей: мысленно обрастает ее перьями и глядит окрест себя ее темными немигающими глазами... но никогда не становится птицей настолько, чтобы понять простые и важные вещи, простые - для птицы, важные - лишь для нее.

    В группу Хоакина кроме Тани и еще одного захворавшего краснобородого команданте Алехандро были включены и четверо отказчиков. Это значит, что в распоряжении Хоакина оставалось только шестеро боеспособных партизан, включая перуанского врача по кличке Негро, попечению которого Че Гевара и вверил свою "мимолетную звезду Волшебного короля". С тяжелым сердцем Че Гевара уходил в сторону Белья-Висты, оставляя в зарослях маленький отряд Хоакина. Но что делать: главной его целью было как можно скорее вывести из зоны герильи троих иностранных гостей: Дантона, Пеладо и Чино. Через трое суток Че не вернулся, больше ему с Таней не суждено было встретиться на этой Земле. "И в добрый час они потеряли друг друга,- словно спохватившись, с воодушевлением спортивного комментатора продолжает свой рассказ Дэниэль Джеймс.- Это конечно же дало прекрасный шанс армии".



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com