Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 2

    Друзей у него было немного, и причина заключалась не в замкнутости его, скорее наоборот: угрюмым Эрнесто был лишь во время приступов, когда же болезнь его отпускала - становился разговорчивым, остроумным, даже лихорадочно веселым и, как многие люди, не имеющие привычки к ровному общению, очень острым на язык. При этом Эрнесто оставался однодумом, совершенно не признающим полемики: сочетание взрывчатое и не способствующее приобретению друзей. Разногласия он воспринимал лишь как помеху действию - и при этом убеждении оставался до конца своих дней. Рассказывают, что, узнав о каких-то спорах в среде кубинской интеллигенции, команданте Гевара с раздражением бросил: "А ну их всех в. ..!"

    Те, кто свыкался с его нравом, кто сносил благодушно и тяжелое молчание его, и язвительную веселость, могли рассчитывать на его благодарность и дружбу. Одним из таких людей был Альберто Гранадос. Низкорослый добродушный толстяк (Эрнесто, сам невысокого роста, звал его Петисо - Коротыш), Гранадос был на пять лет старше Эрнесто: разница в молодые годы значительная. В 1945 году, когда Гевару приняли в столичный университет, Петисо уже окончил медицинский факультет но специальности "лепрология", и этот выбор был для него не случаен. Добрый, работящий и самоотверженный человек, Альберто, по примеру своего тезки Швейцера, решил посвятить свою жизнь служению самым обделенным, несправедливо и жестоко наказанным судьбою людям. Работал он в лепрозории в 180 километрах от Кордовы. Эрнесто иногда к нему приезжал - и, глядя на своего небрезгливого друга, приучал себя не сторониться ужасных больных.

    Контракт Альберто между тем подходил к концу, и, заручившись рекомендациями видных лепрологов Аргентины, Петисо решил совершить поездку по континенту-в надежде найти постоянную работу. Транспортные расходы, как предполагал Альберто. не должны были быть чрезмерно велики: у него имелся старый мотоцикл, который он так часто ремонтировал, что мог разобрать его с закрытыми глазами. Поездка была не развлекательной, а деловой, маршрут пролегал через крупные лепрозории Южной Америки, и посещение этих очагов скорби и милосердия было обязательным: там Петисо мог рассчитывать на заработок или, во всяком случае, на кусок хлеба.

    И, чтобы не скучно было в пути, Альберто предложил своему юному другу составить ему компанию. Так, во всяком случае, пишет Ильда. Но не исключено, что Эрнесто сам напросился в попутчики: Петисо слишком серьезно относился к медицине, чтобы отрывать друга от учебы - на восемь месяцев, шутка сказать. Шел декабрь 1951 года, Эрнесто учился на последнем курсе, приближалась самая горячая преддипломная пора. Как бы то ни было, Эрнесто с радостью ухватился за эту возможность. Почему? Тут несколько различных объяснений. Одно из них, самое на первый взгляд серьезное, лежит в русле наших ортодоксальных представлений о жизненном пути будущего мятежника. Согласно этим представлениям, Эрнесто пустился в путешествие для того, чтобы "найти правильный ответ на мучивший его с каждым днем все больше и больше вопрос: а как же все-таки изменить жизнь народов континента к лучшему, как избавить их от нищеты и болезней, как освободить от гнета помещиков, капиталистов и иностранных монополий"? Есть в этом что-то от ханжеского самодовольства: пусть, пусть поищет, мы-то с вами этот ответ знаем, теперь его черед. Все дело в том, однако, что "правильный ответ" был известен Эрнесто Геваре, точно так же как и нам, он тоже заглядывал в конец задачника, что же касается несправедливости и гнета - то эти явления могли ему представляться лишь риторическими фигурами из арсенала популистской фразеологии президента Перона: вживе он ничего этого еще не видал. Дон Эрнесто склонен объяснять тягу первенца к странствиям наследственностью: кровь беспокойных предков кипела в венах всех мужчин его рода и побуждала их к перемене мест. "Я и сам в молодости был большим непоседой..." Что верно, то верно, странничество было у Эрнестино в крови, в стихах он часто называл себя пилигримом, вечным бродягой:

    Пешком по тропе нисходящей,
    Усталый от пути вне истории,
    Затерянный в древе дорог,-
    Уйду так далеко, что и память умрет,
    Разбитая в щебень дорожный,
    Уйду тем же странником,
    С улыбкой на лице
    и с болью в сердце.

    Тема горестного ухода, фактически бегства в никуда, бегства от обстоятельств, уже сложившихся, возможно, это был лейтмотив всей его жизни. Зов предков здесь не все объясняет. Легко было отцу говорить о наследственности: ему-то не приходилось брести в никуда "со своей астматической плотью, которую влачишь на себе, словно крест..." - и доказывать себе при этом, что ты превосходный ходок.

    Энрике Сальгадо, разумеется, объясняет решение Эрнесто стремлением уйти от удушающей материнской опеки... хотя из текста его "Рентгенограммы" следует, что именно материнской опеки Эрнесто всегда недоставало и что свои материнские обязанности донья Селия выполняла с прохладцей.

    Ильда в свою очередь полагает, что Эрнесто отправился в поездку с Петисо, для того чтобы избежать призыва в армию: служить Перону он не желал. В вопросе о воинской службе Эрнесто Гевары есть множество разнотолков. В нашей литературе имеет хождение версия, согласно которой Эрнесто, призванный в армию "горилл", с помощью ледяной ванны спровоцировал очередной приступ астмы и признан был негодным к военной службе.

    Сальгадо объясняет все проще: Гевару забраковали без каких бы то ни было уловок с его стороны, в медицинской карте его поставили аббревиатуру "ДАФ" ("дисминуидо эн аптитудес фисикас": "ограниченные физические возможности"), и вопрос о призыве, таким образом, был закрыт. Это дало Эрнесто повод заметить: "Наконец-то эти дерьмовые легкие оказали мне услугу, избавили меня от знакомства с гагарами".

    Под "гагарами" подразумевалась служба на крайнем юге Аргентины, в приполярных областях. Возможно, одной из главных причин, побудивших Эрнесто прервать учебу, было некоторое разочарование в медицине. Эрнесто специализировался на аллергии, поскольку это явление известно было ему не понаслышке и для исследователя здесь непочатый край работы. Однако вкуса к научным изысканиям он в себе не обнаружил, что же касается практики - то она, как известно, привязывает врача к определенному месту. Одна мысль о том, что всю жизнь придется провести в каком-нибудь Рио-Терсеро, вызывала у него спазмы удушья.

    "Может быть, его собственные астматические приступы,- гадает Ильда,- были поначалу реакцией отчаяния и раздражительности на скованный мир аргентинского среднего класса, в котором он был рожден?" Мысль, от которой не отказалась бы ни одна примерная ученица средней школы... но Ильда заканчивает ее фразой, которую наш учитель словесности подчеркнул бы двойной чертой и поставил бы рядом жирный знак вопроса: "А быть может, его раздражала и душила жизнь как она есть".

    К чему готовит себя в юности человек? Как правило, он и сам отчетливо этого не понимает, а если понимает, то в большинстве случаев ошибается: любое понимание здесь основано на недоразумении... разве что сама натура подсказывает единственный ответ. Но Моцарты и Ван-Гоги родятся нечасто, основная же масса людей ищет себя наугад. Если человек осторожен и вял - он инстинктивно тянется к тихой заводи, азартный и честолюбивый вслепую нащупывает свой "Тулон"... а ведь Эрнесто еще должен был доказать себе и всем людям на свете, что он в этой жизни не так уж ограничен в своих физических возможностях и что напрасно они глядят на него, как на большую рыбину, выброшенную из воды и задыхающуюся на знойном песке... В странствиях Эрнесто к тому времени уже не был новичком: в прошлом, 1950 году он совершил поездку на мопеде "Микрон" по двенадцати провинциям Аргентины. Этот мопед был предоставлен ему фирмой на время, в рекламных целях, и пробежал четыре тысячи километров без единой поломки. В журнале "Эль Графике" было напечатано письмо Эрнесто Гевары, в котором он (таковы, видимо, были условия соглашения) с похвалой отозвался о достоинствах выносливой машины. Вряд ли это путешествие по хорошим шоссейным дорогам дало молодому человеку возможность увидеть "жизнь как она есть":

    Эрнесто добросовестно выполнил поручение фирмы, испытал свои силы - и приобрел опыт, который, естественно, должен был пригодиться в новой большой поездке.

    Друзья закупили снаряжение, распрощались с близкими. Чинчина дала им пятнадцать долларов, с тем чтобы они привезли ей из-за границы какое-то особенное кружевное платье, которое, видимо, нельзя было купить ни в Кордове, ни в Буэнос-Айресе. И, полные смутных, но радостных ожиданий, они направили свой двухколесный мотоцикл на юго-запад, в сторону чилийского города Темуко, чтобы оттуда двинуться на север, по Панамериканскому шоссе. Границы в Латинской Америке перекрывают лишь на время революций и войн, и паспортных трудностей не предвиделось.

    В Темуко их приезд был отмечен как достойное внимания событие. Местная газета "Диарио аустраль" сообщила своим читателям, что два аргентинских эксперта-лепролога совершают поездку на мотоцикле по континенту и что их путешествие завершится в Венесуэле.

    Есть люди, равнодушные к пространственным координатам, вообще к пространству своего обитания, они довольствуются знанием того, что находится в пределах их досягаемости и что функционально необходимо для повседневной жизни. Приходится удивляться порою, когда на вопрос, что за поселок находится там, за поворотом, и поселок-то весь на виду, человек пожимает плечами: "А что я там потерял?" И речь идет о родных местах, ограниченных чертой горизонта. Что ж говорить о запредельных краях? Громадное большинство людей довольствуется обрывочными сведениями, искаженными представлениями, которые кое-как сплетаются в небрежную рогожку и эта рогожка покрывает их мир, их единственный мир, в котором они живут всю свою жизнь. Мир странный, перекошенный, зияющий причудливыми брешами, щелястый, как построенный наспех барак,- но обжитой, привычный, по-своему удобный - и исчезающий, словно мираж, когда умирает гнездившийся в нем человек. Да что человек! Есть целые народы, обделенные интересом к пространству... чаще не обделенные, а обворованные. "Мы в детстве знакомимся с географией, изучая карту, которая показывает наш мир не таким, каков он есть, а каким его хотят видеть сильные мира сего,- говорит уругвайский писатель Эдуарде Галеано.- На традиционной карте планеты, которая используется в наших школах, экватор не проходит через центр, Северное полушарие занимает чуть ли не две трети карты. а Южное - остаток... Латинская Америка занимает на принятой у нас карте мира меньше места, чем Европа, и гораздо меньше, чем США и Канада, вместе взятые,- а на самом деле она в два раза больше Европы и в достаточной степени, чем США и Канада. Карта, которая нас уменьшает, символизирует и все остальное. Украденная география, разграбленная экономика, фальсифицированная история... Результат: так называемый "третий мир", населенный людьми третьего сорта, занимает меньше места, меньше ест, меньше помнит, меньше говорит, меньше живет..." До таких высот понимания проблемы Эрнесто в те годы, естественно, не поднимался, у него было особое, свойственное многим астматикам отношение к пространству: замкнутость его, стесненность ассоциировались с приступами удушья, когда смерть, мрак и ужас (это слова Ильды, пытавшейся вникнуть в природу страданий своего любимого) обступали его со всех сторон. Поездка распахнула перед ним горизонты, Испаноамерика оказалась обширнее, чем он себе представлял, грандиознее, чем поэтическая фреска Пабло Неруды,- и спазмы отступили на долгое время, как бы бессильные перед величием Андских гор... а может быть, сам горный воздух расширил ему легкие,- дышать стало легче.

    Все шло превосходно до тех пор, пока у мотоцикла крутились колеса. Возле чилийской столицы, однако, машина вышла из строя, и поломки оказались настолько серьезны, что оба механика не смогли ничего сделать. Они спихнули эту рухлядь в кювет, забросали ее камнями и ветками, соорудив над нею что-то вроде надгробья, взвалили на плечи пожитки и двинулись по обочине шоссе уже в качестве пешеходов. Новый способ передвижения оказался не намного дешевле, чем колесный (хоть и отпала проблема платы за проезд на многочисленных дорожных заставах): очень скоро эксперты-лепрологи поиздержались и в крайности дошли до того, что истратили деньги Чинчины. Пришлось хвататься за любую работу, какая только попадалась на пути. Друзья становились и грузчиками, и мойщиками посуды в придорожных ресторанах, и ветеринарами, и радиотехниками. В сельской местности спросом пользовались их медицинские и технические навыки (правда, оплачивались они скудно), в городах же от молодых людей требовалась лишь грубая физическая сила, здесь можно было хорошо подзаработать - или нарваться на воинственных конкурентов. Эксперты перебранивались на ходу, зачинщиком ссор был Эрнесто, высмеивавший и обижавший своего незлобивого спутника,- он же обыкновенно и предлагал мировую... короче, они не скучали в дороге.

    Так миновали Сантьяго-де-Чили, спустились вниз, к Вальпараисо, полюбовались закатной красотой Тихого океана. Нельзя сказать, что океанская ширь захватила воображение Эрнесто: по природе своей он был человек сухопутный и, как обнаружилось впоследствии,- при самых неподходящих обстоятельствах - склонный к морской болезни. Вдобавок густой йодистый воздух приморья был, как говорят медики, ему "не показан".

    Манило море дружеской рукой,
    Но за спиною мягко расстилался
    Мой луг, мой континент, моя судьба... Так стелется над тихими холмами Вечерний звон колоколов.

    "На севере Чили, в Чукикамате,- со слов Эрнесто рассказывает Ильда,- они смогли увидеть, в каких нечеловеческих условиях живут чилийские шахтеры, с каким мужеством они переносят лишения..."

    Это был первый случай в жизни Эрнесто, когда он познакомился (настолько это слово применимо к путешественнику) с жизнью и трудом пролетариата. Грандиозная панорама крупнейшего в мире медного рудника казалась результатом какой-то нечеловеческой деятельности: зеленые отроги гор расступались перед гигантским ржавым котлованом, уступами спускались вниз цеха обогатительной фабрики, в ущелье стекали мутно-голубые потоки - отходы медного купороса, над медеплавильным заводом стоял рыжий дым, все вокруг было покрыто едким черным налетом, и воздух здесь был очень нездоров, люди работали в устрашающего вида повязках, закрывающих рот и нос. Горняки Чукикаматы в те годы еще не стали высокооплачиваемой рабочей аристократией, которая двадцать с лишним лет спустя внесла свой вклад в свержение Народного единства: не было еще у них ни прорезиненной спецодежды, ни нарядных домиков с лоджиями;

    кругом убогие лачуги и вонючая грязь, и, для того чтобы выбраться из этого беспросветного мрака, добиться привилегий, гарантий и удобств, нужны были годы и годы настойчивой забастовочной борьбы.

    "Эрнесто говорил,- продолжает Ильда,- что, если бы у этих шахтеров был хороший вождь, они смогли бы совершить революцию и взять власть в свои руки; они храбры, как никто,- и беднее быть уже не могут".

    Пусть эти слова были сказаны тремя годами позже, но мысль начала вызревать уже тогда: беспросветная нищета, беззаветная храбрость, хороший вождь и взятие власти силой. А что потом? Эрнесто не хотел об этом думать. Вождем рабочих отрядов ему не суждено было стать, интересы и требования рабочего класса так и остались ему неясны, и в дальнейшем мы это увидим. Что же касается идеи хорошего вождя, то в течение многих лет учебники и учителя его уверяли, "что в борьбе добра со злом народы пассивно играют роль толпы статистов, что они представляют собою мятущееся скопище умственных дебилов, жаждущих прихода сильных вождей". Эти жестокие слова, характеризующие способ подачи исторического материала в латиноамериканской школе (да только ли в латиноамериканской?), принадлежат тому же уругвайцу Энрике Галеано. Вождизм - традиция, берущая свое начало с победоносного завершения Войны за независимость, породившей веру во всесилие небольшой группы молодых прозорливцев. Так, где задерживаясь на несколько дней, где следуя без остановки попутным транспортом или пешком, друзья миновали красные пустыни чилийского севера, пересекли границу Перу и двинулись по направлению к Куско. Чем дальше на север, к экватору, тем чаще попадались селения, а то и целые районы, где жители, коренастые широкогрудые люди с непроницаемо-равнодушными лицами, совсем не знали испанского языка. То были места обитания коренных американцев - индейцев кечуа, их странный говор с редкими вкраплениями испанских словечек был совершенно непонятен Эрнесто, и он чувствовал себя одним из братьев Писарро, вступающих в заповедный край. Кому здесь интересно знать, что он - испаноамериканец двенадцатого поколения? Да у любого из этих копошащихся в придорожной пыли ребятишек американская родословная начинается за пятнадцать столетий до Писарро, а в жилах у многих течет не административная вице-королевская, но истинно королевская кровь великих инков. А бедность, а убожество... вот уж где царила подлинная нищета! В Аргентине индейцы были истреблены еще четыреста лет назад, и Эрнесто впервые приблизился к основанию американской человеческой пирамиды: ведь во времена Боливара и Сан-Мартина индейцев было вшестеро больше, чем креолов и "гачупинов". Увиденное его ошеломило даже больше, чем котлован Чукикаматы,- и не столько кишащей нищетой (этого он по дороге уже навидался), сколько пренебрежением, презрением к этой нищете со стороны даже самой захудалой местной власти, непроницаемого барьера между индейцами, метисами и белыми. Как будто последние были пришельцами из иных миров... Печальная истина открылась Эрнесто Геваре: Война за независимость, блестящие победы предков, "луна и галоп, костры бивуака", все то, чем он с малолетства привык гордиться,- все это были лишь креольские игры, а эти люди, подлинные хозяева американского дома, не получили от свобод ничего, кроме права жить и умирать в убожестве. Надо сказать, что Эрнесто воспринимал эту несправедливость скорее поэтически, литературно: ему все казалось, что за тупым равнодушием индейцев кроется скорбь об утраченном величии.

    Глядит индеец, глупо улыбаясь,
    От голода и коки полупьян,
    Изглоданный заботами и страхом,
    Скрывающий в душе своей тоску,
    Тоску о том, что минуло навеки,
    Чего, быть может, не было совсем:
    Но возвращенье прошлого желанно.

    Эта антитеза (былое величие - нынешнее ничтожество) совершенно его заворожила, когда друзья вступили в Мачу-Пикчу. Стены древней индейской столицы, сложенные из многотонных тесаных камней, уступчатые строения с открытыми террасами и наружными каменными лестницами кажутся невысокими на фоне теснящихся вокруг крепости гор и образуют с ними угрюмое и величавое единство. Это было орлиное гнездо последних коронованных американцев, властителей огромной империи, занимавшей площадь в два миллиона квадратных километров - и исчезнувшей с лица Земли, хоть говорят, что империи не исчезают бесследно... Несколько лет назад Неруда прислушивался здесь к безмолвному каменному эху истории и обдумывал замысел своей "Всеобщей песни": "Высокие безлюдья Мачу-Пикчу, как райские врата, переполнялись маслом и напевом, людская воля рушила гнездовья огромных птиц на крутизне, и в новом царстве посреди утесов дотрагивался пахарь до зерна рукой, изрезанною ледниками..." Забравшись на плоскую крышу одного из зданий, Эрнесто и Альберто любовались горными теснинами и, как это свойственно молодости, предавались необузданным фантазиям. Петисо предлагал навек остаться здесь, в Мачу-Пикчу, жениться на индианках королевского рода, объявить себя принцами Чинки и Наски и осуществить индейскую революцию сверху.

    "Без стрельбы?- возразил Эрнесто.-Ничего не выйдет, мой друг. Ты просто сумасшедший". Вопреки мнению некоторых наших авторов, ничего особенно революционного Эрнесто при этом не высказал: вера в предпочтительность военного решения социальных проблем, определенный милитаризм мышления - все это было плодом воспитания в духе испано-американской традиции, согласно которой малыми силами, с надежным оружием в руках можно добиться всего. В Андской армии Сан-Мартина, шедшей освобождать Перу, было не более пяти тысяч человек, а за Кортесом стояла вообще горстка авантюристов, и этого оказалось достаточно, чтобы сокрушить целую цивилизацию. Так что крамольником был скорее Петисо, предлагавший реформаторский план. Впрочем, и он исходил из широко распространенного в Латинской Америке убеждения, что историю можно вершить в узком кругу.

    Все это были, конечно, пустые мечтания, и Альберто встревожился, когда Эрнесто заявил о своем намерении задержаться в Перу на неопределенное время: побродить по золотому треугольнику Куско - Чанчан - Чавин, осмотреть развалины Чичен-Итца, посидеть в местных библиотеках - и вообще всерьез заняться археологией. До сих пор простодушный Петисо полагал, что Эрнесто тоже мечтает осесть в каком-нибудь тихом лепрозории.

    "Как и я, Эрнесто не боялся прокаженных, не испытывал к ним отвращения. Наоборот, вид этих несчастных, отверженных, забытых близкими и обществом, вызывал в нем живейшее участие, в нем зрела мысль посвятить свою жизнь их лечению". Видимо, Эрнесто давал ему основания так думать, и, услышав об археологических задумках своего друга, Петисо был разочарован и обижен. В самом деле, что за шарахания в двадцать четыре года (возраст, по представлениям быстро взрослеющих латиноамериканцов, достаточно уже степенный)? Студенту-старшекурснику престижного медицинского факультета не пристало поддаваться минутным порывам и ни с того. ни с сего отрекаться от гиппократовой клятвы - потому лишь, что ему приглянулись живописные развалины.

    Пстисо и не подозревал, что у его друга непростые счеты с Историей. Вряд ли он думал и о том, что сам он, Альберто Гранадос, не только врач-лепролог, но по совместительству и добровольный историограф всего человечества. Всякий человек в своем бытии есть историческая сущность, определенная местом во времени, однако рассматривать историю лишь как вместилище жизней было бы упрощением, здесь есть и обратная связь: каждая отдельная жизнь заключает в себе всю историю человечества. Всю без остатка, ибо для каждого из нас всемирная история начинается с той минуты, как мы осознаем себя исторической сущностью (в отпущенной нашему разуму мере), и заканчивается, когда наше сознание навек угасает. Каждый пишет свою всемирную историю в одиночку. С теми или иными оговорками мы ставим знак равенства между понятиями "жизнь моя" и "жизнь вообще" и инстинктивно отождествляем свое прошлое, настоящее и будущее с соответствующими эпохами истории человечества. Темные пещерные времена - это раннее наше младенчество, Мифы античности, Реконкиста или Куликовская битва, Ришелье, Боливар и Пестель - все это, усвоенное нами в детстве и юности, умещается в несколько золотых абзацев, точно так же, как взлетная пора нашей жизни умещается в несколько ярких воспоминаний. Зрелые годы обыкновенно связаны с какой-то злобой дня, подменяющей для нас всю новую и новейшую историю. Остается будущее, но большинство из нас покорно примиряется с мыслью, что будущее - это то, что ежечасно удаляется от нас и чего мы никогда не увидим. Сказанное вовсе не означает, что все на свете люди только и заняты тем, что сводят счеты с Историей. Некоторые живут одним нынешним днем, другие тешатся памятью о минувшем, третьи выжигают себя изнутри надеждами на будущее: большей частью речь идет об их личном прошлом, настоящем и будущем, несоизмеримость которого с Историей мало кто ощущает так остро, как это выпало на долю Эрнесто Гевары. Уйду я по тропе длинней, чем память,

    В потоке времени соединив прощанья...

    Здесь, в Мачу-Пикчу, стоя на краю бездны, Эрнесто был охвачен ощущением кратковременности своих дней и невозможности вместить в себя эту бездну. Сколь мощным был пролог к нашей жизни, как незначительна ее основная часть - и насколько же мало времени у нас для подготовки достойного финала...

    Отвлеченные умствования, однако, не насыщают, и, уступив голосу здравого смысла, Эрнесто вновь пошел за своим жизнерадостным другом, держа в уме упорную мысль, что он еще вернется в эти места, вернется, свободный от каких бы то ни было обязательств, за исключением долга перед Историей.

    В одном из перуанских лепрозориев друзья задержались почти на месяц: им дали возможность пожить среди прокаженных, быть может для того, чтобы испытать мужество заезжих экспертов. Эрнесто и Альберто выдержали испытание: они вступили с больными в контакт без масок и перчаток, держались с ними по-дружески, почти накоротке.

    "Мы попытались применить психотерапию,- с младенческой непосредственностью рассказывает Петисо.- Организовали из прокаженных футбольную команду, устраивали спортивные состязания, беседовали с ними на самые разнообразные темы, охотились в их компании на обезьян. Наше внимание и товарищеское отношение резко подняли их тонус. Больные искренне привязались к нам..."

    Конечно, психотерапия - далеко не самый эффективный способ лечения проказы, все это были любительские упражнения - там, где от человека требуется истинная жертвенность, способность утопить в чужом горе всю свою жизнь без остатка, способность корчиться от чужой боли и чувствовать себя изъязвленным среди покрытых язвами... Эрнесто доволен был тем (и с гордостью рассказы вал Ильде), что мог без отвращения и страха смотреть прокаженным в лицо... Что ж, для этого нужно присутствие духа. Были среди обитателей лепрозория совсем уже изглоданные болезнью люди, жизнь которых чудом держалась на полусгнившей бечевке, о таких Эрнесто говорил Ильде, что их человеческое благородство, спокойствие и бережное отношение к остальным достойно было восхищения.

    Много ли нужно несчастным больным? Они и в самом деле привязались к двум молодым чужестранцам, пытавшимся хоть как-то их развлечь. Через три года, живя уже в Мексике, Эрнесто получил из Перу две фотографии: групповой портрет прокаженных и эпизод футбольного матча. Ильда тогда ждала ребенка, она даже смотреть не хотела на эти снимки, не то что к ним прикасаться. А Эрнесто ее поддразнивал:

    "Ну погляди же, какие молодцы, как чудесно они выглядят!"

    Ильда и без того знала, как они могут выглядеть:

    безносые лица-маски с оголенными черепными костями. Эрнесто втолковывал ей, что проказа - это заболевание крови, оно не может передаваться через почтовые отправления, а заразиться можно лишь при тесном физическом контакте, да и то если касаться открытых язв. Он как ребенок радовался этим фотографиям, показывал их гостям и читал вслух письмо прокаженных, где они в трогательных выражениях благодарили того, кто явился к ним без предубеждения... Между тем с отъезда экспертов из Кордовы прошло целых пять месяцев. Родители Эрнесто могли только гадать, где затерялся их бродяга-сын. Однажды они получили от него письмо, в котором Эрнесто ставил их в известность, что на плоту, построенном прокаженными, они с Петисо направляются вниз по Амазонке, в Бразилию.

    "Если через месяц от нас не будет вестей, ищите наши тсантсы в сувенирных лавках Нью-Йорка". Здесь надо пояснить, что путь молодых людей пролегал через места, населенные воинственными индейцами хибаро. У этого племени есть жуткий обычай: убитым врагам своим (да и просто забредшим в их края чужакам) они отрезают головы, а затем, аккуратно удалив черепные кости (кроме передних зубов), особым образом эти головы высушивают, пока они не превращаются в амулеты величиною с детский кулачок, именуемые на языке хибаро "тсантса". Североамериканские и европейские любители экзотики охотятся за тсантсами, платят большие деньги - и но дают этому сатанинскому промыслу исчезнуть. Впрочем, Эрнесто писал об этом в шутку: уже в те времена продажа и покупка тсантс преследовалась по закону, да и для того, чтобы засушить голову, совсем не обязательно было кого-то убивать. В скором времени тсантсы из синтетических материалов, очень похожие на настоящие, стали изготовляться в Гонконге... Вы можете по почте заказать там свою.

    Можно себе представить, как плыли два друга на плоту по неширокой в тех местах Амазонке. Альберто, взволнованный душераздирающим прощанием с прокаженными, говорил без умолку, расписывая прелести тихой совместной работы где-нибудь вот в такой же живописной глуши, а Эрнесто с каждым часом становился все более молчалив и угрюм... Запах речной воды и гниющих водорослей, влажность, духота, цветочные ароматы с ближнего берега, непривычная рыбная диета - все это разбудило дремавшую в нем болезнь, и, как ленивый, уверенный в своей силе зверь, она поднялась, выгнула спину и издала хриплый придушенный рык... И как же медленно текла река, как неторопливо двигался плот, как неспешно разворачивались берега... А жизнь утекала меж пальцев, словно теплая и прозрачная, неощутимая со всеми своими взвесями вода...

    В Летисии, уже на территории Бразилии, но возле самой перуанской границы, плавание пришлось прекратить: Эрнесто совершенно сник. Сели на самолет до Боготы, из Боготы добрались до Каракаса.

    Столица Венесуэлы, переживавшей новую волну нефтяного бума, считалась тогда в Латинской Америке городом, где только успевай зарабатывать. Нефтяные деньги текли рекой, небоскребы росли как грибы, а на рынке все продукты, вплоть до салата и куриных яиц, было привозное, из Соединенных Штатов.

    Альберто Гранадосу посчастливилось: ему предложили надежную и хорошо оплачиваемую работу. Добрый Петисо выхлопотал место и для своего друга - с приличным по тем временам окладом, восемьсот долларов в месяц. Но для того чтобы занять это место, Эрнесто должен был получить диплом об окончании медицинского факультета, а для этого, в свою очередь, ему необходимо было вернуться в Аргентину - путь дальний и не дешевый:

    пять тысяч километров по прямой, а если морем - то и все девять. Нужны были деньги, а с деньгами у экспертов было скверно.

    Бродягам, однако же, сопутствуют разного рода удачи и совпадения. В Каракасе оказался родственник Гевары, коннозаводчик, занимавшийся продажей в США аргентинских породистых лошадей. Он и предложил Эрнесто сопровождать партию скакунов самолетом до Майами, а затем с другим грузом вернуться в Буэнос-Айрес.

    Друзья распрощались, договорившись, что встретятся вновь в Каракасе, когда Эрнесто получит диплом,- и будут работать вместе до конца своих дней, никогда уже больше не разлучаясь. Гранадос - Гевара, два самоотверженных друга, посвятивших жизни свои уменьшению скорби на нашей планете... Альберто и помыслить не мог, что в следующий раз он увидит Эрнесто Гевару лишь через восемь лет - в кабинете президента Национального банка Кубы, и будет его друг в военной форме со знаками отличия команданте, с пистолетом у бедра, обросший негустой бородой, улыбающийся, уверенный в себе, исполненный революционного оптимизма...



    По всем вопросам пишите : comm@voroh