Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 4

    Между тем конфликт полковника Арбенса с Соединенными Штатами развивался, подходя к той черте, за которой компромиссные решения уже невозможны.

    В марте 1954 года на Десятой межамериканской конференции в Каракасе Джон Фостер Даллес настоял на включении в повестку дня вопроса "Вмешательство международного коммунизма в дела американских республик". В резолюции по этому вопросу Гватемала прямо не упоминается, а Советский Союз фигурирует под именем "одна иностранная деспотия". Министр иностранных дел Гватемалы попросил уточнить, что именно подразумевается под "международным коммунистическим движением", и Даллес язвительно заметил: "Весьма прискорбно, что внешние сношения одной из наших республик находятся в руках столь наивного человека, который задает подобные вопросы".

    Верил ли сам Даллес, что Гватемала стала игрушкой внеконтинентальных сил и ударным отрядом коммунизма в Америке? По-видимому, нет: ожесточение вокруг реформ полковника Арбенса являлось плодом мировоззренческого упрощения, характерного для тех времен.

    Собравшаяся в Гватемале эмигрантская молодежь оживленно обсуждала перипетии этой политической драмы. Некоторые подумывали о том, чтобы заблаговременно покинуть страну. В числе таких оказался и спутник Гевары - Гуало Гарсиа, который устал скитаться и намерен был вернуться в Аргентину, жениться и начать оседлую жизнь. От этого парня Геваре в наследство достался серый костюм строгого делового покроя. Ильда запомнила этот костюм на всю жизнь: она уже привыкла к тому, что Эрнесто носит свободную и небрежную спортивную одежду, и находила, что в этом проявляется его протест против внешней формы и материальной собственности (не подозревая, что протест против формы - тоже форма, в данном случае прикрывающая, подобно доспехам Дон-Кихота, физическую немощь ее друга). В костюме Эрнесто, тогда еще безбородый и безусый, казался намного моложе своих двадцати шести лет: хрупкий юноша с бледным лицом и тревожно расширенными черными глазами...

    Сказать, что молодые люди были в то время поглощены исключительно политическими тревогами, означало бы погрешить против истины. Это в нашей литературе принято писать, что сразу же по прибытии в Гватемалу Эрнесто Гевара с головой ушел в политическую жизнь и стал активно сотрудничать с революционными силами. Революционные силы Гватемалы не подозревали о существовании такого горячего приверженца и в помощи его не нуждались, да и сам Эрнесто, приблизившись, насколько возможно, к широкому полотну революции, находил в нем все больше и больше дефектов: некомпетентность кадров, плохо понимающих, чего от них ждут, бюрократические эксцессы, вольность в обращении с государственными деньгами, склонность политических лидеров к деловым операциям, приносящим личную выгоду... Да полно, друзья мои, революция ли это? Мешанина пестрых событий, к которым он, Эрнесто Гевара, имеет не больше отношения, чем муха, бьющаяся об оконное стекло.

    Между тем шла его молодость, шла обычная живая и не лишенная радостей жизнь. Тучи, сгущавшиеся над страной пребывания, заставляли его время от времени поглядывать на небо, но не мешали ему проводить время так, как это свойственно молодым людям. Ильда с восторгом вспоминает загородные пикники, на которых ее Эрнесто раскрывался всякий раз с новой, неожиданной стороны. То он обнаруживал свое умение ездить верхом - и держался в седле более чем элегантно, то демонстрировал кулинарные таланты - артистически готовил мясо по-аргентински (асадо) на открытом огне. Впрочем, асадо - это пиршество, оргия, обыкновенно довольствовались жареными сосисками и тортильями, о спиртном даже не было речи, а вечерами у костров пели песни под аккордеон. Вот тут Эрнесто предпочитал держаться в тени:

    музыкального слуха у него не было никакого. Танцевать Эрнесто тоже был неспособен и, бывало, упрекал Ильду за то, что она слишком отдается этому фривольному занятию. Как-то раз приревновал ее к одному перуанцу, который с нею заигрывал: "Ты была бы с ним поосторожнее, он - женатый человек, он тебя обманывает".

    Но и у самого Эрнесто была мимолетная связь с медсестрой из Центрального госпиталя, стоившая Ильде немало страданий:

    "Ну, иди, иди к своей медсестре!"

    Эрнесто смеялся...

    Находили на него порою приступы необъяснимого упрямства, такие же внезапные, как и его астматический кашель. Ездили однажды за город, большой компанией, весело провели время, и вдруг, ближе к вечеру, когда стали собираться домой, Эрнесто заявил:

    "Возвращайтесь без меня, я останусь здесь ночевать и приеду в понедельник".

    Сперва все расценили это как шутку, но оказалось, что Эрнесто не шутит: забрал спальный мешок, термос, книгу "Древние майя" и скрылся в зарослях. В понедельник позвонил обиженной Ильде и сообщил, что чудесно провел время в одиночестве. "Бомбилья, бокилья, горячая вода и хорошая книга - больше мне не нужно ничего".

    Бомбилья и бокилья - это были принадлежности для заваривания мате, которые он всегда брал в загородные поездки с собой: тыквенная чашечка яйцевидной формы и трубочка для питья. Ильде чай мате не нравился, он был слишком для нее горьким, а Эрнесто каждый день своей жизни начинал и заканчивал с бомбильей и бокильей в руках...

    Ильда была ему хорошим другом, она старалась вникнуть в его интересы, разделить его взгляды, но - не растворить себя в нем без остатка, как это часто случается с любящими женщинами: были такие вещи, которые она горячо отстаивала, хотя Эрнесто их и не принимал.

    Очень трогательно Ильда перечисляет в своих воспоминаниях круг их совместного чтения: Толстой, Горький, Достоевский, Сартр, "Капитал", "Анти-Дюринг", "Происхождение семьи...", "Коммунистический манифест"... Что-то есть московское, студенческое в этом списке, если не обращать внимания на непривычное для нас место Сартра. С "Капиталом" Ильда познакомилась на экономическом факультете и имела о нем куда более ясное представление, чем Эрнесто. Но зато он лучше знал Сартра:

    "Век разума", "Уважаемая проститутка", "Стена", "Грязные руки" - обо всех этих вещах он судил уверенно и очень эмоционально. Ильда склонна была думать, что Сартр поднимает проблемы, специфичные для развитых стран Европы, в определенном смысле применимые и к Аргентине, но ни в коем случае не к Перу, где капитализм представляет собой лишь тонкую корку, под которой - трясина бесправия, неграмотности и нищеты.

    Расходились их взгляды и в отношении Фрейда: Эрнесто соглашался с тем, что сексуальные побуждения являются в человеческой жизни основными, Ильда не могла эту трактовку признать.

    "Иначе как можно объяснить существование политических борцов - нормальных полноценных человеческих особей, чьи побуждения, конечно же, не могут произрастать из сексуальных проблем?"

    На это Эрнесто, смеясь, отвечал, что если она имеет в виду себя, то это не слишком убедительный пример. "У тебя явный комплекс Жанны д'Арк, сохранившийся с детства: ты мечтаешь принести себя в жертву на алтарь Отечества, вот тебе и сексуальный мотив".

    Ильда радовалась всякий раз, когда выяснялось, что их взгляды и точки зрения совпадают. И она, и Эрнесто исходили из убеждения, что необходимо построить новое общество, где человеческие отношения могли бы стать иными, чистыми, высокими, где материальная выгода не была бы единственной побудительной силой. Они восхищались советской революцией, созданием в этой стране нового общества и воспитанием нового человека. Эрнесто Гевару особенно впечатляло то, что сделано в нашей стране в области образования, Ильда превыше всего ценила достижение в СССР равноправия женщин... Сейчас все это кажется наивным до крайности, но в 1954 году мы и сами были убеждены, что являемся новыми людьми, живущими в стерильно-чистом обществе, и с горячностью доказывали это всем остальным. "Есть люди, чтобы петь или сражаться,- это о нас писал Неруда... должно быть мы сумели ему это внушить.- Сталь и улыбка, суровость и сияние на их лицах..." Что могли знать о нас два молодых человека, осевших в центральноамериканской глубинке? Только то, что им предлагалось узнать.

    Рикардо Рохо был их общим противником. Он появлялся на их горизонте лишь время от времени, всякий раз заставал уже нового Эрнесто Гевару, пережившего определенную эволюцию взглядов, но судил его по старым меркам, а Эрнесто, естественно, и не собирался ему ничего объяснять. Поэтому споры их становились все более и более яростными. Одна из таких стычек напугала и огорчила Ильду. Все началось с ординарного в общем-то разговора.

    "Как и другие революционеры,- говорила Ильда,- я убеждена, что настоящая проблема - это как взять власть. Это может быть и государственный переворот, как в 1917 году в России, но могут быть и иные решения..."

    На это Эрнесто возразил, что в Латинской Америке революция может быть только насильственной, а путь Виктора Пас Эстенсоро и перуанских апристов - это ложный, если не изменнический путь. Вмешавшись, Гордо стал снисходительно разъяснять Геваре, что только победа на демократических выборах отражает волю народа, насильственный же путь - это проявление пренебрежения к массам, неуважения к свободной воле большинства... Такого Эрнесто не мог выдержать: он перебил Толстяка и стал говорить сам, все более взвинчивая себя и задыхаясь.

    "Да никогда в истории, никогда и нигде, понимаешь?.. они не отдавали власть добровольно, без стрельбы!" Заметив, что дело идет к приступу кашля, Ильда попыталась свести разговор на мировую, но Эрнесто этого не допустил. "Прекрати!- закричал он на Ильду.- Немедленно прекрати! Я не хочу, чтобы кто бы то ни было меня одергивал!" Ильда была ошеломлена открытием, что в ярости он становится неудержим и что с ним, оказывается, совершенно невозможно спорить: до сих пор Эрнесто обращался с нею деликатно и бережно... Вспыхнув, Ильда заявила, что не привыкла, чтоб на нее кричали, и вышла на улицу. Опомнившись, Эрнесто поспешил за нею следом.

    "Я не хотел тебя обидеть,- оправдывался он перед Ильдой.-Ты просто попалась под горячую руку. Этот толстый парень со своей логикой выводит меня из себя. Вот увидишь, он кончит как агент империализма!" "Агент империализма" - это было, пожалуй, самое крепкое выражение в его арсенале, хотя он знал множество других, не всегда предназначенных для нежного слуха, и в мужских разговорах охотно пользовался этими, как он говорил, средствами вербальной терапии.

    "Вот какой ты, оказывается, подонок! - мог он сказать человеку, в чем-то с ним не согласному.- Ну и сукин же ты сын!" На спокойную аргументацию у него редко хватало самообладания, особенно если спор был затяжной. Но "агент империализма" - это понятие он трактовал серьезно и широко. Любой сомневающийся, колеблющийся. осторожный в выводах человек был для него потенциальным агентом империализма. С этим убеждением он и явился в Гватемалу: видимо, приняв свое жизненное решение, он сознательно отсек все остальные варианты. Конфронтационная логика заразительна, и, если бы не ужасная величина ставки, ее можно было бы назвать мальчишеской:

    "Ах. вы с нами так? А мы вас вот так". "Мы и вы"... а есть ведь еще и "они", не желающие быть ни "с нами", ни "против нас", и таких в этом мире - подавляющее, спасительное большинство. Доходило до курьезов: в университетском бассейне к Ильде, неплохо знавшей английский язык, подсели молодые североамериканские преподаватели, они стали задавать ей вопросы о положении в Гватемале и записывать ответы. "Зачем ты разговариваешь с этими гринго?- недовольно спросил ее Эрнесто.- Ты уверена, что они не агенты?" Ильда объяснила ему, что один из гринго пишет книгу о гватемальской революции, но, похоже, это не, убедило ее недоверчивого друга.

    Розничная торговля и посещение развалин древних цивилизаций Гватемалы не могли, разумеется, утолить его духовную жажду, и Эрнесто готов был схватиться за любую умственную работу, только бы она заполнила его внутреннее время. Это были лихорадочные метания на обочине жизни. То он предлагал Ильде помочь ему собрать медицинскую статистику по каждой в отдельности латиноамериканской стране, то с головой уходил в загадочную работу, которую Ильда смущенно определяет как "анализ системы каждого правительства на нашем континенте и его отношения к эксплуатации со стороны местной олигархии и империализма янки"... Однажды Ильда познакомила Эрнесто с гражданином США Харальдом Уайтом, мечтавшим, чтобы его книга о марксизме была переведена на испанский язык, и Эрнесто, при всем своем недоверии к североамериканцам, охотно взялся за эту работу.

    "Хороший гринго,- говорил он Ильде.- Устал от капитализма и хочет новой жизни".

    Скверное знание английского языка не давало Эрнесто Геваре возможности обходиться без помощи Ильды, и они переводили эту книгу вместе. Видимо, работа так и не была завершена... Втроем с Харальдом Уайтом они стали ездить на пикники, вели долгие споры о Ленине, Сталине, о павловских условных рефлексах, о мичуринском учении и преобладающей роли среды, вообще о развитии науки в СССР. Уайт предлагал снять виллу на троих, чтобы Ильда взяла на себя домашнее хозяйство, но перуанку эта перспектива не устраивала: она предпочитала отдавать свое свободное время политической деятельности.

    С первых чисел мая начались воздушные налеты. По ночам (а то и среди бела дня) самолеты без опознавательных знаков, в одиночку или парами, появлялись над городом и, покружив, сбрасывали бомбы - вначале только на военные объекты, потом на учреждения в центре города, в районе президентского дворца, а позже, осмелев, стали бомбить без разбора жилые кварталы с целью посеять панику. Никакого отпора налетчики не встречали, так как своих самолетов у Арбенса не было. В церквах внушали верующим, что придут освободители и начнут казнить революционеров, своих и иностранных, не пощадят и членов их семей. Эмигранты стали спешно покидать Гватемалу, не в числе последних отъезжающих оказался и Рикардо Рохо: он объявил, что намерен перебраться в Мексику, а затем в США, где у него важные дела, которые займут никак не меньше года. Ильде' и Эрнесто было некуда уезжать, их никто нигде не ждал, а здесь, в Гватемала-сити, у них, по крайней мере, была работа, и они, как простодушно пишет Ильда, грешили остаться и посмотреть, будет ли Гватемала защищаться".

    Если верить Энрике Сальгадо, слухи о готовящемся вторжении не тревожили Эрнесто Гевару. В начале мая министерство образования приняло его на службу и зачислило "внутренним врачом" в педагогический институт. Там врачу полагалось бесплатное жилье, это была редкостная, фантастическая удача. Эрнесто обвыкся на новой работе, которая была не слишком обременительной (студенты в большинстве своем - народ здоровый), и даже выкроил неделю для поездки на север Гватемалы, в район Петена, известный своими памятниками доколумбовых времен.

    В нашей литературе возникла героическая версия, согласно которой Эрнесто "вызвался поехать в самый отдаленный район Гватемалы, чтобы работать врачом в индейских общинах". Однако для Эрнесто это был уже пройденный этап: он твердо решил для себя, что индивидуальные усилия самоотверженного врача-одиночки в каком-либо захолустье Америки ничего не стоят. Ему нужна была революция. Правда, гватемальской революции он как боец пока что не был нужен, и, понимая это, Эрнесто готов был ждать, когда сами события его призовут. Так что поездка в Петен накануне вторжения носила рекреационный характер: "Там вдохну кислорода, хочется чистого воздуха. Осмотрю развалины, увижу дикие места..."

    Рикардо Рохо, на которого ссылается Сальгадо, утверждает, что в эту поездку он отправился вместе с Эрнесто, а Ильда лишь согласилась сопровождать мужчин:

    "Должен же кто-то пришивать вам пуговицы". Испанский психоаналитик счел уместным вставить здесь несколько слов от себя: "Эрнесто не мог отвязаться от женщины, притерпевшейся к его приступам, научившейся ухаживать за ним так, как это делала там, в Аргентине, Селия де ла Серна". Каждый дует в свою дуду...

    Согласно одной из версий, именно в девственных джунглях Петена состоялось первое знакомство Эрнесто Гевары с марксизмом. Собираясь в эту поездку, Ильда вместе со своими бедненькими вещами (чулки, свитера, разные женские мелочи) положила в саквояж и пару книг, Маркса и Ленина, их она якобы начала читать по настоянию своих гватемальских друзей, и Эрнесто на досуге стал впервые в жизни перелистывать эти книги... Воистину нет злей врагов, чем самозваные друзья: здесь чувствуется рука Рикардо Рохо, который, кажется, поставил целью доказать, что убеждения Эрнесто Гевары никогда не были серьезны. Как бы то ни было, с Толстяком или без Толстяка, с марксистской литературой или без нее, но поездка в Петен состоялась. Друзья предостерегали Эрнесто и Ильду: вторжение могло застигнуть их в провинции, а это куда опаснее, чем в столице, там каждый чужой человек на виду - и нет посольств, где можно укрыться. На это Эрнесто, посмеиваясь, отвечал: "Какое вторжение, о чем вы ведете речь? Да ничего не произойдет, можете быть спокойны. Полковника просто пугают, чтобы он прекратил тяжбу с "Юнайтед фрут". Да если бы его захотели свергнуть, достаточно было бы циркуляра из Вашингтона - с уведомлением, что пора освободить помещение".

    К этой манере насмехаться над тем, что сам считаешь святым, трудно было привыкнуть, и многих радикалов, кричавших на всех перекрестках о том, что они готовы драться за народный режим (а после падения Арбенса благополучно уехавших за границу), многих радикалов коробили эти кощунственные слова.

    Руины майя, утопавшие в буйной зелени, были не столь величественны, как инкские крепости, воздвигнутые среди голых скал, но завораживали странным смешением времен: сегодняшняя жизнь цвела и увядала вокруг, а каменные боги с застывшими гримасами погружены были в свою вселенскую боль, и это рождало смутное ощущение какой-то иной реальности, большей, чем вечность... возможно, даже отрицающей само течение времени. Позднее, в Мексике, Эрнесто пытался передать это ощущение в стихах: довольно, впрочем, беспомощных:

    Что-то живое в этих камнях,
    Зеленым зорям сродни...
    Быть может, это старинный бог
    Вздыхает из глуби веков.
    А может быть, это дыханье лесов,
    Нежное пение птиц?
    Или, может быть, это звук родника
    Бьющего среди камней?

    Налюбовавшись живописными развалинами и бесхитростными праздниками индейской деревни, Эрнесто и его подруга вернулись в столицу. В городе царила предгрозовая тишь. Деловая жизнь замерла, правительственные чиновники заблаговременно подыскивали убежище в посольствах, прислуга в пансионах и гостиницах поглядывала на иностранцев с недобрым любопытством... Городская чернь, приверженная католической вере, с нетерпением ожидала освободителей, а в чужаках, работающих на правительство, усматривала причину всех зол. Самолеты времен второй мировой воины кружили над городом, разбрасывая листовки, призывающие присоединяться к освободительной армии Кастильо Армаса. Генштаб заявил о безоговорочной поддержке правительства, "каковы бы ни были его политическая линия и цели". Короче, прокручивался все тот же многократно испытанный вариант...

    17 июня 1954 года началось вторжение: войска Кастильо Армаса в четырех пунктах перешли гондурасско-гватемальскую границу. У Кастильо Армася было семьсот наемников, и правительственной армии числилось три тысячи солдат. Вторжение было декорировано под крестовый поход: мундиры наемников были украшены крестами, впереди в торжественном облачении выступал архиепископ. На неграмотных индейцев-крестьян это производило сильное впечатление. Кухарка в пансионе вдовы Ториэльо, индианка из провинции, заявила, что молится за победу Кастильо Армаса, и это очень удивило Эрнесто, привычно думавшего, что простонародье стеной стоит за народный режим. Обсудив эту странность с Ильдой, он пришел к выводу, что правительству следовало бы более внятно и доходчиво разъяснять свои цели. По мнению Ильды, истинный католик не должен выступать против революционного избавления от эксплуатации, поскольку сам Христос порицал несправедливое распределение благ. Эрнесто вообще не желал говорить о религии: он считал, что все это бессмыслица, которая только мешает борьбе.

    Политэмигранты, остававшиеся в столице несчастной страны, с воодушевлением включились в оборонительную работу. Правда, работа эта сводилась к ночным дежурствам и к контролю за затемнением: с наступлением сумерек патрульные ходили по улицам и следили за тем, как задернуты оконные шторы, останавливали автомобили с незакрашенными фарами. Если кто-нибудь ночью, забывшись, закуривал, стоя у распахнутого окна, с улицы ему вежливо напоминали о правилах военного времени. Ильда не осталась в стороне от этой компании: вместе с подругами и сотрудниками Института развития она разносила ночным патрульным еду. И к своим обязанностям относилась очень серьезно. Вообще, хотя крупных разрушений и больших жертв среди населения не было, воздушные налеты, неслыханные в этих мирных краях, сделали свое дело: нервы у людей были напряжены, господствующим настроением стало тоскливое чувство незащищенности. Пансионат вдовы Ториэльо находился вблизи президентского дворца, и в квартире у Ильды одно окно было разбито пулеметной очередью... Такого ужаса она еще никогда не испытывала. У себя в институте Ильда не однажды видела, как ее подруги падали в обморок на своих рабочих местах или разражались истерическими рыданиями.

    Эрнесто считал, что раздача сэндвичей по ночам - это просто имитация деятельности. Впрочем, подтрунивать над активностью своей "Жанны д'Арк" он прекратил. Вообще с начала военных действий Эрнесто сделался другим: подтянутым, сосредоточенным, сдержанным на язык. Он похож был на молодого зверя, почуявшего запах добычи. Человек сугубо штатский и привыкший насмехаться над военщиной, он вдруг заинтересовался оборонительной тактикой и составил свой пакет предложений для гватемальских властей. По его мнению, правительство действовало нерешительно и народ утратил веру в способность Арбенса планировать и предвидеть. Прежде всего, считал Эрнесто, нужно сформировать молодежные отряды, вооружить их и немедленно отправить на фронт. Далее необходимо разработать серьезный план обороны столицы, поскольку решающие бои, не исключено, будут проходить именно на подступах к городу. В-третьих, следует обеспечить возможность отхода в горы - на случай, если столица падет.

    С первым своим предложением (об отрядах молодежи) Эрнесто обратился к властям. Его поблагодарили за заботу и заверили, что армия обо всем побеспокоится сама. Парадокс: на континенте, где, кажется, не проходит и дня, чтобы армия в какой-нибудь стране не выходила из казарм и не обращала оружие против законного правительства и собственного народа, укоренилась наивная вера в добродетели военного сословия, среди которых на первом месте - верность долгу и высокий профессионализм. Как великовозрастное забалованное и глубоко порочное дитя, армия капризничает, пренебрегает прямыми обязанностями, запугивает мнимыми опасностями, назойливо вымогает деньги, чванится выдуманными заслугами, благосклонно принимает незаслуженные льготы и неумеренные похвалы, щедро раздает взамен выспренние обещания и клятвы - и предает своих благодетелей всякий раз, когда наступает подходящий момент... а гражданские власти до последней минуты сохраняют уверенность, что "наш честный служака не подведет". Не отрешился от этой иллюзии и полковник Арбенс: сам человек глубоко порядочный, он беззащитен был в своей уверенности, что порядочность - это истинно воинская черта...

    Впрочем, пробиться к Арбенсу Эрнесто Гевара не смог: Ильда рассказывает, что Арбенс отменил все приемы и встречи, закрылся в президентском дворце и выслушивал только советы и рекомендации генсека ГПТ Хосе Мануэля Фортуни. "Это не было секретом,- пишет она,- все революционеры это знали и говорили об этом уже после катастрофы". Думается, в данном случае Ильда не совсем беспристрастна. После катастрофы легко было показывать пальцем на генсека Фортуни и говорить: "Вот человек, заморочивший полковнику Арбенсу голову и бросивший его на произвол судьбы".

    Натолкнувшись на инертность и нежелание сотрудничать со стороны гватемальских властей, Эрнесто засучил рукава и принялся за работу сам. Разложив на столе карту города, он размечал узловые точки, чертил оборонительные схемы, и те, кто видел эти чертежи, говорят, что они, конечно, носили любительский характер, но свидетельствовали о несомненном математическом чутье: недаром все домашние в Кордове были так удивлены, когда он предпочел медицину инженерному делу.

    От чертежей и схем Эрнесто без колебаний перешел к работе на местности, к организации и расстановке живых людей - и с радостью обнаружил, что у него получается. Его командирский голос, уверенность в том, что он знает, что надо делать, даже странный для местного слуха лаплатский акцент - все это производило на тихих, застенчивых гватемальцев должное впечатление. Эрнесто собирал молодых парней, жителей предместий, формировал из них небольшие отряды, распределял то скудное оружие, которое удавалось достать, расставлял своих людей в тех местах города, которые он считал уязвимыми,- и его слушались, ему подчинялись. Воодушевленный радостным сознанием того, что он впервые в жизни работает на историю - и не с холодными камнями, а с живыми людьми, Эрнесто старался заразить этих коренастых, молчаливых, искоса поглядывающих на него ребят своим воодушевлением:

    "Парни, мы покажем им, как надо воевать, мы проучим здесь этих фрутерос!"

    Под "фрутерос" Эрнесто понимал наемников Кастильо Армаса, идущих защищать поруганную честь "Мамиты Юнай". Однако стоило Эрнесто Геваре уйти, как его отряд исчезал, словно дым костра в ночных небесах: магнетическое влияние этого вибрирующего от внутреннего напряжения человека пропадало - и гватемальцы молча разбегались по домам. "Надо было сражаться, но почти никто не сражался,- рассказывал об этом позднее сам Эрнесто,- надо было сопротивляться, но никто не делал этого..."

    Недоумение и обида звучат в этих словах... Однако, если разобраться, почему он так рассчитывал на то, что молодые гватемальцы должны разделять его революционную веру? Городские парни, ремесленники и безработные, подмастерья и рассыльные, они ничего не выиграли от аграрной реформы, революция принесла им лишь угрозу, кружащую над их головами, да еще лишения, незнакомые ранее,- почему они должны были за это умирать? Уверенность в том, что беднота органически предана революции, еще не раз подводила в дальнейшем Эрнесто Гевару... да и не его одного. Бедняк желает прежде всего перестать быть таковым, и если революция не в состоянии этого обеспечить, то он видит в ней всего лишь мудреный обман. Но Эрнесто спешил, лихорадочное внутреннее время его поджимало, и вдаваться в такие частности у него не было возможности, поневоле приходилось все упрощать.

    Оборонная деятельность молодого заведующего медпунктом пединститута оказалась неожиданной для многих, кто его знал. Недоумевает и мастер психоанализа Энрике Сальгадо: "Такой безразличный, такой отчужденный по отношению ко всему, происходившему до сих пор в Гватемале, он вдруг самозабвенно берется за оружие и делает первый шаг к тому, чтобы стать для всего мира примером человека, готового умереть за свободу..." Теория подсказывает испанцу единственно верный ответ. По его мнению, все дело здесь в том, что Эрнесто "зависел от окружения больше, чем другие,- точно так же, как больше других он зависел от своей матери". Если оставить в покое безвинную донью Селию, то сомнение вызывает и первая часть утверждения. Вся сущность натуры этого человека заключалась именно в том, что он был отчужден от окружения, и всю жизнь, борясь с неблагоприятными воздействиями внешней среды, фактически отстаивал, защищал свою независимость. Строго говоря, внешняя среда для него не существовала как таковая (если она не содержала в себе аллергенов), он не нуждался в ее изучении и не испытывал потребности вникнуть в ее своеобразие. Гватемала (равно как и Боливия) интересовала его лишь настолько, насколько соответствовала его собственным представлениям о революционном процессе и о ходе истории, как он его понимал.

    Проникновенные нерудовские строки: "Гватемала нежная! Каждый камень твоего дома таит каплю крови, которую пожирали свирепые морды тигров..."- не могли быть написаны Эрнесто Геварой: его Гватемала - это часть его "Я". Он посвятил своей второй революции совсем иные стихи:

    Гватемала, ты мне оставила
    Широкую рану в боку -
    И женщину, которая в своих печалях
    Сумела избавить меня от моих...

    Ильду очень тревожила бурная активность ее друга, игра с оружием, особенно опасная в преддверии развязки и ничего, кроме разочарования, не приносившая ему самому.

    "Что с тобой происходит? Что ты намерен делать? - настойчиво допытывалась она, когда Эрнесто, усталый, раздраженный, с руками, черными от ружейной смазки, приходил к ней в пансион.- Ты же все время твердил, что это правительство реформистское, мелкобуржуазное, а теперь собираешься ради него рисковать своей жизнью?" "Иди ты к черту со своими вопросами! - кричал ей в ответ Эрнесто.- Пусть все идут к черту! Я знаю, что надо делать, а эти не делают ничего..."

    Попытка распечатать военный арсенал не увенчалась успехом: охранники велели убираться прочь всем, кто не хочет, чтобы его пристрелили... Офицеры на фронте заявили, что не сделают ни единого выстрела, если Арбенс останется на своем посту... Президентский дворец молчал. У Эрнесто оставалась еще надежда, что полковник не поддастся нажиму армейских, раздаст оружие народу и уведет своих людей в горы... Тогда можно будет пойти вместе с ним. И сражаться столько, сколько надо, хоть десять лет.

    Однако Арбенс поступил иначе. Желая предотвратить разрушения и гибель соотечественников, он начитал на пленку прощальную речь, послал ее на радио и отправился в мексиканское посольство. Вслед за президентом убежища попросили и другие члены правительства и лидеры политических партий. Латиноамериканские посольства в Гватемала-сити оказались переполненными, и среди эмигрантов, остававшихся в городе, поднялась паника. Не все, как Эрнесто, могли обратиться в посольство своей страны. У Ильды, например, перуанского паспорта вообще не было, посол Перу был ставленником диктатора Одриа, а идти с охранным свидетельством политэмигранта в другое посольство не имело никакого смысла. Между тем Эрнесто и не думал прятаться в аргентинском посольстве. Торгпред Аргентины, наслышанный о деятельности своего отчаянного соотечественника, отправился его искать, объездил весь город и обнаружил его в дешевом кафетерии. "Что вы здесь делаете? - спросил он без всяких дипломатических обиняков.- Хотите, чтоб вас пристрелили? Идемте со мной!" Эрнесто до крайности удивился:

    "Кто это собирается меня пристрелить?"

    "Не будьте слепцом, молодой человек,- ответил ему торгпред.- В посольстве США давно следят за вашими передвижениями. Конец напрашивается, и сейчас самое время спасать вашу шкуру".

    Эрнесто не мог не знать, что еще в резолюцию Каракасской конференции была включена рекомендация установить слежку за лицами, которые "распространяют пропаганду международного коммунистического движения, совершают поездки в интересах этого движения и действуют в качестве его агентов или в его пользу". До сих пор, однако, ему не приходило в голову, что этот пункт резолюции самым непосредственным образом касается его самого. Так, негодуя, возмущаясь и в то же время втайне, должно быть, гордясь репутацией человека, за которым охотятся, Эрнесто Гевара на дипломатической машине отправился в посольство своей страны.

    Полковник Арбенс передал власть главкому Диасу, Диаса тотчас же сместил его собственный выдвиженец полковник Монсон, и буквально на следующий день Монсон вылетел в Сан-Сальвадор на встречу с освободителем Кастильо Армасом. Вскоре было объявлено о создании правящей хунты, в которую вошли и Монсон, и Армас. А третьего июля Кастильо Армас вступил в Гватемала-сити. Был это тощий невзрачный человек, постоянно носивший бронежилет и оттого державшийся неестественно прямо. "Он походил на марионетку - да, в сущности, ею и являлся: марионетка интересов янки и олигархии",- пишет Ильда, получившая у губителя революции аудиенцию, чтобы добиться гарантии, что ее не арестуют.

    В посольстве Аргентины, где от возможных репрессий скрывались десятки эмигрантов и гватемальцев, сторонников Арбенса, шли ожесточенные споры. Люди, лишенные возможности вмешиваться в ход событий, отстаивали каждый свою версию происшедшего, горячились, ведя бесконечное обсуждение вечного вопроса: "Что было бы, если бы все было иначе?" Упрекали друг друга: "Вот из-за таких, как вы, все и кончилось плохо..." Эрнесто читал вслух свою статью "Я видел падение Арбенса", которую Ильда печатала ему под рев самолета, обстреливавшего президентский дворец. Все экземпляры статьи позднее пропали, однако Ильда по памяти ее пересказывает, да и в последующих работах Эрнесто не раз возвращался к своему гватемальскому опыту, используя, скорее всего, фрагменты этой статьи. Это фактически первая его попытка оформить свое представление о миропорядке и о процессах, в нем происходящих, картина мира № 1, если можно так выразиться: в дальнейшем эта картина несколько раз переписывалась заново, менялись композиционные и. цветовые мотивы, тональность становилась то сияющей, оптимистической, то грозной и мрачной, но общий ее замысел сложился уже в гватемальские времена.

    Согласно реконструкции, сделанной Ильдой, свою статью Эрнесто начинает с утверждения, что социалистический лагерь, заложенный советской революцией в 1917 году, расширенный китайской революцией и недавно начатой алжирской, будет расширяться и впредь, поскольку в мире есть множество стран, управляемых эксплуататорскими системами, которые прямо или косвенно зависят от империализма. Следовательно, революция - это всемирный феномен, и Латинской Америке суждено сыграть в этом процессе важную роль. Рассуждение выглядит несколько ученическим - даже на наш не избалованный теоретическими изысками слух, но не будем забывать, что это всего лишь старательный пересказ по памяти и что к этим упрощенным откровениям, ссучивающим все волокна истории в единую суровую нить, Эрнесто пришел своим собственным путем, да притом добровольно, а не на официальных политсеминарах, отсюда и привкус любительского упражнения. Гватемальский опыт, лишенный малейшего своеобразия и представленный как прямое столкновение с империализмом янки и как часть континентальной и мировой революции, вплетен в эту бедную нить. Статья заканчивалась словами: "Борьба еще только начинается". Все обитатели посольства поздравляли автора и отмечали его несомненный публицистический дар. Что же касается концепции, то для многих она была неприемлема. В ходе страстных дискуссий определилось революционное ядро из 13 наиболее непримиримых сторонников вооруженного решения, считавших, что Арбенс проявил слабость духа. К их числу принадлежал и Эрнесто Гевара, стоявший на том, что народ должен быть вооружен.

    "Да, но тогда это уже не народ, а армия",-возражали ему.

    "Ну так что ж, пусть армия. Если у них есть вооруженные силы, то и народ должен быть вооружен".

    Аргентинский посол, считавший непримиримых опасными экстремистами, просил своих сотрудников особо за ними присматривать. Ильда, недостаточно хорошо знавшая этот период жизни своего друга, пишет, что Эрнесто в числе тринадцати был отделен от остальных: не выделен даже, а отделен. Вряд ли это согласуется с ее же словами:

    "Как гражданин Аргентины Эрнесто имел право гостить в посольстве и в качестве гостя мог выходить и входить когда вздумается. Он выполнял поручения укрывшихся, передавал на волю письма, прятал оставшееся на квартирах беглецов оружие, устраивал убежище тем, кто находился в трудном положении".

    Из всего этого следует, что пребывание его в посольстве не было вынужденным и что "на воле" ему ничто более не угрожало. Гватемальцы, прятавшиеся в посольстве, не имели права даже разговаривать по телефону, и, если близкие звонили им из города, посол запрещал передавать им трубку, так как это могло вызнать раздражение новых властей, и разговор мог идти только через посредника. Были курьезные случаи: подруга Ильды позвонила в посольство своему жениху-гватемальцу, трубку поднял посол и вынужден был передавать беженцу пылкие любовные признания его невесты. Можно себе представить, как повел бы себя в подобной ситуации наш советский полпред... Для латиноамериканца же в такой ситуации нет ничего неприличного, и, надо полагать, посол позабавился, выполняя столь деликатную миссию посланника Гименея. Насмешило обитателей посольства и появление одного из гонимых, известного гватемальского поэта, переодетого в женское платье...

    В положении Ильды Гадеа, оставшейся "на воле", было куда меньше забавного. На другой же день после переворота Монсона она была уволена с государственной службы (как иностранка, сотрудничавшая с режимом Арбенса) и оказалась в женской тюрьме "Санта-Тереса". Несколько драматизируя ситуацию, она пишет, что во время допросов у нее настойчиво допытывались, где Эрнесто Гевара, и что, узнав о ее аресте, Эрнесто хотел сдаться властям в обмен на ее освобождение, но посольские его отговорили. В тюрьме гордая апристка вместе с другими заключенными рубила хворост и пекла тортильи для продажи их в городе. В День независимости Перу Ильду освободили: видимо, это был дружественный жест гватемальского правительства по отношению к братской стране. Выйдя на свободу, Ильда попыталась проникнуть в аргентинское посольство, но солдаты ее не пустили. Эрнесто, свободно ходивший по городу, нашел ее в ресторанчике, где она обычно обедала. Видимо, в их отношениях кое-что изменилось - во всяком случае, с его стороны. Эрнесто объяснил своей подруге, что беженцев из посольства начинают самолетами вывозить в Аргентину, что родители прислали ему немного денег и он собирается переехать в Мексику, а до этого едет на три дня в Атитлан.

    "Примечательно,- пишет Ильда,- что в разгар полицейских репрессий ему удалось посетить одно из красивейших мест Гватемалы: озеро Атитлан окружено двенадцатью городками, каждый из которых носит имя апостола, жители тех мест говорят на индейских наречиях и одеваются в традиционные одежды. Как и всегда, желание расширить знания было его побудительной силой, но за этим путешествием стояло также желание отвязаться от полицейской слежки".

    Полицейская слежка, несомненно, была, и, гуляя с Эрнесто по Нижнему городу, Ильда чувствовала, что за ними тянется хвост, а знакомые делали вид, что не узнают симпатичную пару. Новые власти, надо полагать, значительно больше интересовались не самим Эрнесто (предпочитая не связываться с "безумным аргентинцем", как его называли в городе), а его связями в гватемальской среде. Возможно, им известно было, что в посольстве он подговаривал укрывшихся там гватемальцев не эмигрировать, а тайно уходить в горы и обещал свое содействие.

    Как бы то ни было, после Атитлана Эрнесто отправлялся в Мехико, а его подруга, беспаспортная, безработная, лишенная средств к существованию, не могла ни вернуться на родину (где ее, скорее всего, ждала тюрьма), ни последовать за Эрнесто в Мексику. Это только у Сальгадо все легко получается, и он пишет, что "сама Ильда, при посредничестве Института истории Гаваны, уехала в Мексику раньше - со своими товарищами-апристами". В действительности же ей пришлось смирить свою гордыню и пойти на поклон к новым властям. Эрнесто в эти сложности не вникал.

    "Смеясь, он говорил мне, что однажды мы встретимся в Мехико и поженимся. Я, конечно, ему не верила..." Трехдневная поездка на озеро Атитлан, целью которой, по мнению Сальгадо, было не обмануть полицию, а просто скоротать время в ожидании визы, привела Эрнесто в восторг.

    "Если бы я не был так расстроен из-за всего того, что здесь произошло,- рассказывал он по возвращении Ильде,- я написал бы там поэму. В тех местах любой почувствует себя поэтом".

    Ильда помогала ему собирать вещи. Эрнесто был весел и возбужден, он говорил Ильде, что в Мехико живет старый друг его отца, Улисес Пти де Мюрат, влиятельный кинопродюсер."

    "Он поможет мне утвердиться в мире кино, у меня еще в Кордове были такие амбиции... Главное - с этими связями я сразу пойду вне конкурса, а дальнейшее уже зависит от меня самого..."

    Покровительство, связи, протекция - все эти средства, совсем недавно приводившие в смущение наших молодых людей, в остальном подлунном мире не считались недостойными и даже сомнительными: Эрнесто Геваре даже в голову не пришло бы, что он говорит что-то неприличное, и бедной Ильде, которая ревнивым сердцем своим сразу угадала тут для себя опасность (и женская интуиция, как оказалось впоследствии, ее не обманула),- Ильде даже в голову не пришло пристыдить своего друга, как это сделала бы любая наша добродетельная девушка. Ильда с горячностью принялась его отговаривать, пользуясь при этом доводами, которые она считала неотразимыми:

    "Не верю, чтоб ты, с твоей психикой, с твоими идеалами справедливости, нашел способ выражения этих идеалов в фильмах - разве что в стране, где революционеры стоят у власти. В любой капиталистической стране это приведет к неизбежному краху. Лучше другая работа, даже подметание улиц. Если тебе нужен мой совет - не делай этого ни при каких обстоятельствах. Если бы были гарантии, что ты сможешь сделать фильм, который хочешь, обличающий эксплуатацию, раскрывающий истинные проблемы общества,- это было бы прекрасно. Но даже великим художникам недоступна такая роскошь. Вспомни, у тебя есть профессия, занимайся своим делом..."

    Эрнесто посмотрел на нее очень трезво и ответил:

    "Хорошо, я приму во внимание то, что ты говоришь. Киноальтернатива - это на черный день. Думаю, что в Мексике меня ждут трудные времена".

    А может быть, он просто ее поддразнивал: у этих аргентинцев ничего не поймешь.

    Ильда ехала с ним в поезде почти до самой границы. Эрнесто был нежен, но молчалив, держал ее за руку... В Вилья Кокалес Ильда села в обратный поезд и вернулась в опустевший теперь для нее город.



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com