Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 6

    В те июньские дни 1955 года, когда Ильда, счастливая новым сближением со своим запальчивым другом, строила планы на ближайшие десять лет, Геваре светили уже другие маяки: в его жизнь шумной и напористой толпой вошли кубинцы. Если верить Рикардо Рохо, первое знакомство его с кубинским зарубежьем произошло в конце 1953 года, когда, отослав письмо Альберто Гранадосу, заложив медицинские книги и освободившись, таким образом, ото всех обязательств, он сидел в коста-риканской кофейне и слушал, как за соседним столиком кубинцы-изгнанники рассказывают впечатляющую историю о неудачном штурме казармы в кубинском городе Сантьяго.

    "Их было около тысячи,- говорил один из них, самый горячий,- а нас всего 165 человек. Все наше оружие уместилось в двух чемоданах: мелкокалиберные винтовки, пистолеты, охотничьи ружья, патронов тоже было в обрез, а у них там, в крепости,- пулеметы и пушки. Мы вышли на рассвете, в четверть шестого, тремя группами: Абель со своими людьми занял Центральный госпиталь, Рауль - Дворец правосудия, ни крыше он установил пулемет и ждал от основной группы сигнала. А мы, основная группа, двинулись на казарму, нас было девяносто пять вместе с Фиделем. Фидель послал восемь человек вперед, они без стрельбы захватили форпост, а остальные разделились на два отряда - штурмовой отряд и арьергард. Хотели подойти к крепости с разных сторон. Но арьергард заблудился на незнакомых улицах, а у машины Фиделя отказали тормоза, и на перекрестке мы столкнулись, в самом буквальном смысле слова столкнулись с патрульным джипом. Солдаты приняли нас за карнавальных гуляк, в городе шел праздник, но кто-то из другой нашей машины, не выдержав, выстрелил. Это предупредило казарму, и началась бойня... Надо было видеть, как падают наши ребята, один за другим. Батиста в тот день объявил, что тридцать два нападавших убиты, а позже, через неделю, оказалось, что восемьдесят. Значит, сорок восемь раненых были добиты, когда стрельба уже кончилась и мы стали отходить в горы..."

    Волнение рассказчика было вполне объяснимо: со дня этой вылазки прошло всего лишь несколько месяцев. Эрнесто вслушивался в рассказ, пересыпанный кубинскими словечками, очень мешала непривычная для аргентинца дикция: кубинцы говорят по-испански с невероятной быстротой, проглатывая согласные и почти не смыкая губ, так что вместо "Гавана" у них получалось "Ауа-а". Когда эта долгая история кончилась, Эрнесто насмешливо (и со скрытой завистью) произнес:

    "Ну ладно, ребята, все хорошо, а теперь расскажите что-нибудь ковбойское". Реакция кубинцев, надо полагать, была бурной...

    Что знал Эрнесто о Кубе в те времена? Для выходца из "страны травянистых корней" Куба была не менее экзотична, чем для нас, россиян, Ленкорань. "Куба, пенный цветок, искрометный сахар, жасминовый сад" - таким видел этот остров Пабло Неруда. Страна доколумбова рая, последняя цитадель Испании в Западной полушарии, носившая почетный титул "Неизменно верного острова"... Война за Независимость не коснулась ее берегов, и только в самом конце прошлого века испанское иго было там сброшено, а независимость провозглашена лишь в 1902 году.

    Республика, в которой ничего не происходит, веселый музыкальный бордель для североамериканских туристов, три с половиной тысячи километров просторных пляжей, страна, где правит диктатор-мулат, исповедующий языческий культ и решающий государственные вопросы но рекомендации личного колдуна... О каких битвах за свободу может идти речь в стране, где оппозицию возглавляет Партия ортодоксов? Лидер этой партии Чибас известен был всей Латинской Америке тем, что застрелился на трибуне после слов: "Товарищи ортодоксы, вперед!.." Пленку с его предсмертной речью и несли бойцы штурмового отряда, чтобы передать ее по радио - и воспламенить народ. Все это выглядело не слишком серьезно, во всяком случае на трезвый и скептический аргентинский взгляд.

    Ильда уверяет, что все было не так, что это она впервые рассказала Эрнесто о событиях 26 июля 1953 года, получивших название "штурм казармы Монкада", по ее словам, он выслушал ее рассказ с уважением, без каких бы то ни было саркастических замечаний. Впрочем, она признает, что где-то при других обстоятельствах, но по тому же поводу Эрнесто мог произнести шутливую фразу о "ковбойской истории": ей слишком хорошо известна была склонность Эрнесто подтрунивать над чужой горячностью, если эта горячность не затрагивала его убеждений.

    Ближе с кубинскими изгнанниками Эрнесто познакомился, когда вместе с ними ездил по гватемальским деревням, занимаясь торговлей вразнос. Сказать, что он сразу проникся к этому народу любовью и уважением, означало бы погрешить против истины. Ильде он жаловался:

    "Эти фанфароны невыносимы! Неужели они не могут говорить помедленнее и потише? Прямо глохнешь от них!" Его смешила петушиная манера кубинских молодых людей распускать хвост перед каждой встречной женщиной и осыпать ее цветистыми словесными пассажами ("Небо души моей!", "Радость всей моей жизни!"), включающими настоятельное требование немедленно, тут же пожениться. Высмеивал Эрнесто и маниакальную приверженность кубинцев к гигиене: по окончании трудового дня все они бросались принимать душ (где это было возможно) и менять белье.

    "И это будущие бойцы,- брюзжал Эрнесто, сам не слишком щепетильный в этом вопросе.- Что они будут делать в горах?" Вместе с тем эгоцентризм и скепсис не помешали ему оценить веселую дружескую спайку кубинцев, их терпимость в расовом вопросе: аргентинцу, выросшему в расово однородном обществе, было в новинку то, что между "самбо прието" (негром с восьмой частью крови белого человека) и просто белым кубинцем могут быть самые сердечные дружеские отношения. Смешанная группа кубинцев являла собой в его глазах прообраз будущего общечеловеческого братства.

    Задушевным приятелем Эрнесто стал кубинец по прозвищу Ньико. Ньико обожал своего вождя Фиделя Кастро и считал его благороднейшим и величайшим из кубинцев после апостола Независимости Хосе Марти. За Монкаду Фидель Кастро был осужден на 15 лет тюрьмы, но какие-то надежды на его досрочное освобождение (или побег) все же имелись, потому что по поводу и без повода Ньико лихорадочно повторял:

    "Мы здесь ненадолго! Скоро Фидель нас позовет!"

    Этот не остывший еще азарт участника живого революционного действия должен был вызывать у Эрнесто ревность и горечь, как у мальчика-калеки, к которому подбежал запаленный беготней сверстник. Охотно рассказывая аргентинцу о своей революции, Ньико даже не помышлял о том, чтобы кого-то постороннего в эти игры вовлечь. Ущербность положения Эрнесто заключалась еще и в том, что он, упорно сторонившийся и своей родины, и аргентинской политической эмиграции, был для Ньико и его товарищей просто никем, странствующим дилетантом от революции. Еще острее и горше ощутил Эрнесто свое одиночество, когда шумная стая кубинцев, повинуясь таинственному зову, дружно снялась с места и покинула Гватемалу незадолго до падения Арбенса. Пишут иногда, что в Мексике кубинцы вышли на Эрнесто по чистой случайности. Кто-то из них страдал от аллергии, и Ньико привел его в больницу, где как раз дежурил ассистент Эрнесто Гевара. Это произошло в июне 1955 года. Встреча была бурной и радостной. Ньико сообщил своему аргентинскому другу, что Фидель и его брат Рауль освобождены по амнистии и в самом скором времени прибудут в Мехико. Вот тогда-то Эрнесто и попросил Ньико познакомить его с Фиделем.

    Ильда рассказывает, что все произошло не так. Еще в феврале, когда в Мексике шли Панамериканские игры, Эрнесто, подрабатывавший фотографированием для Латиноамериканского агентства новостей, отдавал свою пленку на обработку в фотолабораторию, принадлежавшую кубинским эмигрантам, и пропадал там целыми сутками, к большому неудовольствию ревнивой Ильды. Однажды, преодолев свою гордость, перуанка пришла туда выяснить отношения - и была встречена кубинским "фанфароном", обрушившим на нее огневой вал предложений самого матримониального свойства. Ильда была ошеломлена таким натиском и не знала, что делать, а за портьерой слышались крики:

    "Эрнесто! Где ты, Эрнесто? К тебе Ильда пришла! Ну ты счастливец, Эрнесто!"

    Тот вышел, смеясь, и не сразу помог Ильде выпутаться из нелепой ситуации...

    Есть и другие свидетельства того, что Эрнесто встречался с кубинцами задолго до освобождения Фиделя Кастро. Вот что рассказывает Рауль Роа, ставший впоследствии министром иностранных дел Кубы:

    "Я познакомился с Че однажды ночью, в доме его соотечественника Рикардо Рохо. Он только что прибыл из Гватемалы и еще остро переживал поражение. Че казался и был молодым... Ясный ум, аскетическая бледность, астматическое дыхание, выпуклый лоб, густая шевелюра, решительные суждения, энергичный подбородок, спокойные движения, чуткий проницательный взгляд, острая мысль, говорит спокойно, смеется звонко... Уже тогда Че возвышался над узким горизонтом креольских национализмов и рассуждал с позиций континентального революционера..."

    Последняя фраза особенно примечательна: пришелец с далекого юга, добровольный беглец с собственной родины, человек, погруженный в историю, чуждый всякой партийности и отстраненный от локальных тираноборческих движений, Эрнесто искал свое собственное политическое лицо. "С позиций континентального революционера" и боливийская реформа Виктора Пас Эстенсоро, и гватемальский эксперимент полковника Арбенса, и "Движение 26 июля" доктора Фиделя Кастро Рус являлись лишь фрагментами континентальной (и в конечном счете глобальной) борьбы. Такой подход был пугающе и притягательно нов для сторонников Кастро, поскольку придавал планам свержения диктатора-колдуна глубокий смысл и широкую перспективу. И в качестве проповедника континентальной идеи Эрнесто был для кубинцев интересен. Кроме того, он объявлял себя коммунистом, не будучи связан ни с одной компартией континента, и это окружало его ореолом странствующего полпреда коммунистического движения в целом, не опутанного никакими локальными партийными обязательствами, обладающего неясными полномочиями и, кто знает, быть может, подчиняющегося лишь указаниям из далекой Москвы. Известно было, между прочим, что он посещает Культурный центр Посольства СССР в Мехико, берет там книги на испанском языке ("Как закалялась сталь", "Повесть о настоящем человеке")... поведение почти вызывающее. Репутация опасного мятежника и подстрекателя, занесенного в черные списки ЦРУ, также работала на этот облик. Стремясь заинтересовать кубинцев, Эрнесто умело пользовался своим знакомством с марксистскими тезисами, трактуя их гораздо острее и проще, чем это делали пропагандисты Народно-социалистической партии Кубы: этот "безумный аргентинец" предлагал им не "теорию электричества в общем виде", а разомкнутые концы оголенного провода - и сам, казалось, был готов их сомкнуть.

    Нет ничего удивительного, что младший брат вождя кубинских изгнанников Рауль Кастро, первым прибывший в Мехико после амнистии, был заинтересован рассказами о бледнолицем южанине и пожелал познакомиться с ним лично. Как это произошло, при посредничестве Ньико или на одном из собраний кубинских эмигрантов, на которых Эрнесто часто бывал, в точности не известно. Ильда пишет, что Эрнесто сам привел Рауля в свой дом и что они уже были по-дружески расположены друг к другу.

    "Мне кажется, этот не такой, как все,- словно оправдываясь, сказал ей Эрнесто.- По крайней мере, говорит лучше других и не оглушает. А кроме того, он думает".

    Рауль, невысокий, худощавый, светловолосый, был на три года моложе Эрнесто и показался Ильде похожим на мальчишку-подростка. Впрочем, держался он раскованно, был обаятельным собеседником, о старшем брате рассказывал с восторгом и, видимо, был безгранично ему предан. Разговоры его с Эрнесто носили характер взаим кого поддакивания, подбадривания и поощрения. Оба единодушны были в своем убеждении, что Латинская Америка - это не то место, где можно взять власть на демократических выборах (о парламентском пути к социализму тогда еще только-только начинали заговаривать), и что без вооруженной борьбы не обойтись. Рауль принес своему новому другу текст речи, которую его брат произнес в Чрезвычайном трибунале. Этот текст, распечатанный в ста тысячах экземпляров, озаглавлен был "История меня оправдает" и представлял собой развернутый политический памфлет, обвинявший диктатора Батисту в многочисленных преступлениях против нравственности и человечности.

    "Однажды собрались 18 авантюристов, они решили ограбить республику, бюджет которой равнялся 350 миллионам. Один из них сказал другим: "Я вас назначаю министрами, а вы меня назначьте президентом..." Это были знакомые кубинцам когти. Народу были знакомы эти пасти, эти косари смерти, эти сапоги..."

    Диктатура диктатуре, однако же, рознь, и Фиделю Кастро удалось не только подготовить в тюремной камере эту многочасовую речь, уснащенную цитатами и ссылками на философов и юристов, не только произнести ее и "поставить печать на жалкий лоб диктатора, дабы он носил ее до конца дней своих и всех времен", но и передать текст речи на волю, чтобы его сторонники рассылали ее по почте, разносили по адвокатским конторам, оставляли в приемных врачей и в холлах творческих ассоциаций. Нет слов, Фульхенсио Батиста был мерзавцем, каких мало, но, должно быть, существовала черта, которую он не смел переступить, и амнистия участникам вооруженного выступления 26 июля, последовавшая через два года, это подтверждает. Нам, притерпевшимся к иной закрытости судебных заседаний, к иной степени мстительности наших собственных "косарей смерти" и к иным, покаянным речам, следует объективности ради учитывать эту разницу...

    Встреча двух мятежников, почти сверстников (Фидель Кастро был старше Эрнесто на два года) состоялась в июле 1955 года, вскоре после Дня независимости Аргентины. Эрнесто, надо полагать, волновался и придавал этой встрече судьбоносное, как это принято теперь говорить, значение: ему выпал шанс войти в историю "вне конкурса", и упустить этот шанс означало поставить крест на всей своей жизни. Это волнение ощущается даже в записях, сделанных им годы спустя, когда положение обоих участников встречи почти уравнялось и Че Гевара стал, наряду с Фиделем и Раулем Кастро, признанным вождем кубинской революционной войны:

    "...Автор этих строк, подхваченный волной социальных движений, потрясающих Америку..., получил возможность встретиться с другим американским изгнанником-Фиделем Кастро".

    Здесь все было бы верно, если бы Эрнесто Гевару действительно изгнали из Аргентины и если бы он был увлекаем волною, а не спешил за ней вслед. Впервые в своей жизни Эрнесто соприкоснулся с латиноамериканской историей, воплощенной в живом образце человеческой породы - и великолепном, надо сказать, образце. В крохотной эмигрантской квартирке, загроможденной раскладушками и матрацами (для тех кубинцев, кто не имел в Мехико другого пристанища), этому статному великану просто негде было повернуться. На Кубе его любовно называли "кабальо" ("конь"), рядом с ним Эрнесто, вообще предпочитавший водить дружбу с людьми мелкорослыми, казался себе щуплым юнцом.

    Сын галисийца-плантатора, владевшего тринадцатью тысячами гектаров сахарного тростника в кубинской провинции Ориенте, вождь молодежного крыла Партии ортодоксов, Фидель Кастро получил блестящее гуманитарное образование, великолепно владел речью, свободно переходя с изысканного "кастельяно" на простонародный кубинский диалект... После Монкады он стал фигурой национального масштаба, более того, любимцем своего островного народа, а кто был тогда Эрнесто Гевара? Кто его знал и любил?

    Вместе с тем в лице Фиделя Кастро (тогда еще безбородом и оттого, на наш теперешний взгляд, ординарном) то и дело проглядывало что-то кроткое, даже робкое. Вот впечатление наблюдательной женщины, французской журналистки, которая имела возможность к нему присмотреться: "Он очень высок, и кажется, что он стесняется своего огромного роста... Он мне напоминает Христа на некоторых иконах, Христа с черными миндалевидными глазами, внимательными и всевидящими... Он очень скромен, даже застенчив, в нем, пожалуй, чувствуется какая-то беспомощность, хрупкость, возможно, это ощущение создает его детская улыбка..."

    Эрнесто не мог и предполагать, что вождь молодых ортодоксов, наслышанный о теоретической вооруженности "безумного аргентинца", тоже волнуется и многого ждет от этой встречи. Кастро уже тогда предчувствовал, что ему самому будет тесно в рамках тираноборческого движения, и искал новые политические ориентиры.

    "Я познакомился с ним в одну из холодных мексиканских ночей", - почти в унисон Че Геваре, отрешаясь от конкретного времени и тем самым задавая взволнованно-эпический тон, рассказывает об этой встрече Фидель. Холод, разумеется, был относителен. Ильда тоже жаловалась на мексиканские холода:

    "Мы привыкли к вечной гватемальской весне... Наша квартира на первом этаже была очень сырая, и, хотя дом был новый, стены покрылись плесенью. Пришлось купить небольшой обогреватель и множество одеял..."

    Беседа двух молодых людей продолжалась десять часов: с восьми вечера до шести утра.

    "Помню, наш первый спор был о международной политике",- пишет Эрнесто... А о чем еще они могли разговаривать, чем еще задыхающийся от волнения аргентинец мог заинтересовать робеющего вождя кубинских мятежников?

    Эрнесто спешил: с первого же раза ему нужно было убедить своего собеседника, что он знает нечто лежащее за пределами знаний креольского революционера, ортодокса по воспитанию, бунтовщика скорее по складу души, чем убеждений. Это был звездный час Эрнесто Гевары, встреча с Кастро выводила его на историческую быстрину, на уровень личных решений, от которых зависит ускорение исторического процесса, и надо признать, что со своей задачей он справился: взволнованный и напористый его монолог произвел впечатление на Фиделя Кастро, которого трудно было бы упрекнуть в молчаливости.

    На фотографиях, где они вместе, чаще всего один и тот же расклад: Гевара яростно говорит, Кастро упорно и сосредоточенно слушает. Слушает, потупив взгляд, склонив к плечу лобастую голову и вертя в пальцах то карандаш, то сигарету. "Че имел более зрелые, по сравнению со мной, революционные идеи. В идеологическом, теоретическом плане он был более развитым. По сравнению со мной он был более передовым революционером".

    Для Фиделя Кастро, дочитавшего "Капитал" до 370-й страницы (это его собственное признание), теоретические познания Эрнесто были огромны, и, надо думать, аргентинец использовал все свое красноречие, чтобы это впечатление не спугнуть. "Фидель Кастро,- пишет Дэниэль Джеймс,- ценил острый ум своего "лейтенанта", но чувствовал, что его младший друг - догматик, самонадеянный и запальчивый. И других кубинских лидеров нередко раздражали его надменные интеллектуальные манеры, снисходительность по отношению к товарищам и претензии на идеологическое руководство кубинской революцией". Здесь, безусловно, неверно одно: если бы Фидель Кастро разглядел в Че Геваре догматика, вряд ли он доверил бы ему (по возрастающей) все самые ключевые функции в герилье и позднее в государстве: подбор кадров, политработу, карательные функции, планирование, индустриализацию и контроль над финансами. Это свидетельствовало о безграничном доверии Фиделя к Че Геваре - при том еще условии, что Че был на Кубе не своим. Именно на эрудицию, теоретическую подготовку и широту взглядов аргентинца Фидель Кастро и полагался. Встретились два романтика от революции, и каждый нашел в другом то, чего недоставало ему самому.

    "Меня, любителя приключений,- писал позднее Эрнесто Гевара,- связали с ним узы романтической симпатии и мысль о том, что стоит умереть на чужом берегу за столь чистый идеал".

    Эту фразу, навеянную, быть может, строками Пабло Неруды, посвященными именно кубинскому берегу ("...пока не заспорили крабы о костях твоих сыновей..."), Эрнесто любил повторять. И в письме донье Селии, переданном через Рикардо Рохо в начале следующего, 1956 года, мы находим почти те же слова:

    "Иду лбом на стену; но стоит умереть на иностранном пляже за такой чистый идеал".

    Не так-то просто было аргентинцу, чужаку, добиться этого почетного права, и одного его согласия было недостаточно: Фидель, как и другие вожди националистов, избегал включения в свою бригаду иностранцев, пусть даже единомышленников, он, например, без колебаний отказал Патохо, также загоревшемуся желанием умереть на чужом берегу, и прямо заявил, что не желает интернационализации борьбы. Для Эрнесто было сделано исключение (справедливости ради надо признать, что не для него одного), и он был принят в команду как теоретик, выступающий под развернутым флагом континентальной коммунистической революции.

    Вскоре Эрнесто решил познакомить нового друга со своей будущей женой, которая тогда еще снимала квартиру вместе с Лусилой. К назначенному часу Фидель прийти но смог: дела его задержали. Строптивая Лусила, в который раз уже убедившись, что у ее соседки ненадежные друзья, поднялась к себе и закрылась на ключ. И когда гость наконец явился, она отказалась выйти, хотя сам Фидель через запертую дверь ее уговаривал. Позже, правда, Лусила сменила гнев на милость и явила себя народу. Похоже, могучий кубинец произвел на венесуэлку впечатление: когда Ильда и Эрнесто, поженившись, переехали па улицу Наполес, Лусила часто виделась с Фиделем у молодых, выбирала его себе в провожатые и допытывалась у Ильды, как это ей удалось подцепить своего...

    Ильде Фидель показался похожим на элегантного, респектабельного буржуазного туриста. Видимо, восторженные рассказы Эрнесто о кубинском "хефе максимо" ( "верховном вожде") сделали свое дело и молодая женщина слегка оробела в присутствии великого человека. Во всяком случае, первый вопрос ее был совершенно детским:

    "Почему вы здесь? Ваше место на Кубе". "Хороший вопрос,- похвалил ее, как примерную девочку, Фидель.- Я объясню". Его объяснение продолжалось четыре часа... Эрнесто еще ни разу не попадал в тюрьму и, должно быть, с мальчишеской завистью слушал Фиделя, когда тот, посмеиваясь, рассказывал о своем пребывании в темнице на острове Пинос.

    "Не знаю, что сказал бы Маркс о таких, как мы, пленных революционерах. Обилие воды, электрический свет, еда, чистая одежда - и все бесплатно! Никаких перекличек, спи сколько хочешь, загорай в шортах на галерее. Морской ветер, душ два раза в день.... Питался спагетти с кальмарами, на десерт - итальянские сласти, натуральный кофе и сигара "Аче Упман". Все это из посылок и передач, которыми меня завалили..."

    Вскоре кубинцы стали чуть ли не каждодневными гостями в квартире молодой четы на улице Нанолес, 40. Приносили ром, сигары. По свидетельству Ильды, Эрнесто. пил часто ( в нашей литературе он представлен человеком непьющим), и особых проблем это не вызывало, лишь однажды, когда в застолье смешались гаванский ром и мексиканский мескаль (настойка на кактусовом соке), последствия оказались невеселыми, в пришлось потом долги выводить из организма токсины овощной и фруктовой диетой.

    Как-то раз квартиру обокрали: унесли пишущую машинку, фотокамеру, медицинские инструменты, скромные украшения Ильды, все в доме было перевернуто вверх дном. Эрнесто был уверен, что это дело рук ФБР, агенты искали какие-то бумаги, а кража была лишь прикрытием.

    "Это все янки, ихос де чингада, дети ошибки, как здесь говорят!"

    Его самолюбию такая версия льстила, и он даже не стал заявлять о краже в полицию.

    Если не ФБР, то, по крайней мере, агентура Батисты в столице Мексики должна была заинтересоваться социальной жизнью молодой семьи: во второй половине 1955 года кубинские друзья Эрнесто Гевары развернули подготовку к высадке. Фидель Кастро исходил из убеждения, что, если бы 26 июля 1953 года у него было еще 200 бойцов или хотя бы 20 ручных гранат, операция могла бы завершиться победой.

    "Все наши расходы по подготовке штурма Монкады составили 20 тысяч песо. На миллион мы могли бы вооружить 8 тысяч человек и атаковать не один гарнизон, а 50 гарнизонов".

    И, чтобы раздобыть этот миллион, Фидель отправился в Соединенные Штаты. В Майами, в Бриджпорте, в Нью-Йорке он встречался с состоятельными кубинскими эмигрантами и, как он сам позднее рассказывал, "просил милостыню для родины, собирал сентаво к сентаво ту сумму, которая необходима для завоевания ее свободы". В речах, с которыми он выступал перед кубинскими землячествами, мы не найдем коммунистических лозунгов: аудитория их не приняла бы, да и сам Фидель в то время был от них еще далек.

    "Движение 26 июля" - это революционная организация чибасизма, уходящая своими корнями в массы. Мы всегда оставались верны самым чистым принципам, выдвинутым этим великим борцом..."

    Сама внешность вождя тираноборцев внушала доверие состоятельным людям: элегантный темный костюм, строгий галстук, аккуратно подстриженные усики - словом, олицетворение надежности. И даже то, что Фидель обещал "нечто большее, чем простую смену власти, чем свободу и демократию в абстрактных терминах", не отпугивало спонсоров "Движения-26": в конце концов, всякий вождь оппозиции сулит устроить такую революцию, какой еще не видел свет. "Состоятельные кубинцы,- пишет Сальгадо,- больше верили в падение Батисты, чем в социальную программу вождя повстанцев. Иными словами, когда они слушали, они думали о своем, видели лишь свое. Однако их расшевелила новизна системы, смелость намерений человека, геометрия стиля".

    По мнению Ильды, поездка Фиделя в США была чрезвычайно успешной. Миллион песо ему собрать не удалось, он привез наличными лишь 50 тысяч долларов, однако созданные в Штатах комитеты поддержки обещали ему финансовую помощь и в дальнейшем. Эрнесто придерживался несколько иного мнения: ему. представлялось, что Фидель слишком уж подыгрывает потенциальным жертвователям, в ущерб радикализму. Вообще Эрнесто очень ревниво относился к чибасистскому прошлому Фиделя, к его контактам в Соединенных Штатах и позднее открыто выражал в этой связи свое неодобрение...

    Рождество встречали вместе: Фидель приготовил рис с черными бобами по-кубински (это блюдо называлось "мавры и христиане"), жареную свинину в чесночном соусе. Стол украшали виноград, яблоки, миндаль.

    "Все было изысканно!" - заключает Ильда, выдавая тем самым свою печаль по тем радостям жизни, которые ее мужа совершенно не интересовали.

    В тот вечер Фидель впервые приоткрыл завесу над своими планами высадки малыми силами... Однако на эту тему говорилось очень мало: рискованность предприятия была для всех очевидна.

    "Лучше не думать об этом,- так рассуждал Эрнесто, представлявший себе ощетинившиеся артиллерией батистовские берега,- работать, тренироваться - и выбросить эти вещи из головы".

    По правде сказать, он не любил многолюдные разноречивые сборища: ему казалось, что разноречия пожирают время и вызывают сумятицу в умах, тоже требующую времени, для того чтобы ее преодолеть. Из всех видов человеческого общения он предпочитал встречи людей, согласных решительно во всем. Ильда вспоминает, как его огорчил отказ Фиделя пить терпкий мате: все нашли, что он слишком горчит, но из уважения к хозяину дома потягивали из общей бокильи. В конце концов и "хефе максимо" отпил, притворившись, что его обманули. Эрнесто радовался как ребенок.

    Собравшихся завораживала та уверенность, с которой Фидель говорил о проектах развития Кубы после победы, как будто революционная война уже триумфально завершена. Фидель верил, что честные специалисты придут к ним на помощь и будут добросовестно сотрудничать с революцией. В качестве примера он называл Фелипе Пасоса: видный экономист, президент Национального банка Кубы, он заслужил на острове всеобщее уважение тем, что оставил этот пост и отказался от всех почестей и привилегий в знак протеста против узурпации власти Батистой.

    Наступила пора военной подготовки. Для этой цели Фидель Кастро отыскал опытного инструктора герильи, это был 63-летний полковник Альберто Байо, кубинец с испанским прошлым, участник гражданской войны в Испании. Баио вырос в Мадриде, окончил Пехотную академию, опыт противопартизанской войны он приобрел в Иностранном легионе на территории Испанской Сахары. В Мексике квалификация этого служаки нашла применение: он преподавал в Кадетской школе ВВС в Гвадалахаре, но ради освобождения своей родины отказался от службы и посвятил себя обучению бойцов бригады Фиделя Кастро. Сальгадо пишет, что Фидель встретился с этим одноглазым ветераном случайно, в каком-то мебельном магазине. Вряд ли это так: Альберто Байо был известен в эмигрантских кругах Мексики как убежденный сторонник и теоретик герильи, его инструкторскими услугами пользовались никарагуанцы, и пройти мимо такого человека Фидель не мог.

    Эрнесто, никогда не служивший в армии и испытывавший к военному делу затаенный, тщательно прикрытый напускным пренебрежением интерес, с мальчишеским усердием включился в тренировки. Первым делом он установил для себя строгую диету, чтобы сбросить лишний вес:

    как он ни порицал кулинарные способности Ильды, семейная жизнь сделала его человеком довольно упитанным, а Фидель предупредил, что суда для экспедиции будут небольшие и придется выбраковывать толстяков. Именно по причине избыточного веса самому Альберто Байо было отказано в праве участия в экспедиции. Возможно, впрочем, это было не причиной, а поводом: Фидель рассудил, что бойцовские качества старика на седьмом десятке сомнительны.

    Ежедневно в два часа пополудни прямо из госпиталя Эрнесто отправлялся в гимнастический зал, где учился приемам дзюдо, каратэ и вольной борьбы (совершенно, впрочем, не пригодившимся ему в дальнейшем), и возвращался домой поздно вечером, жесткий, раздраженный, чуждый семейному уюту. Стремясь хоть чем-то быть ему полезной. Ильда делала ему массаж, пользуясь при этом специальными кремами для атлетов и с тревогой прислушивалась к его словам о том, что скоро у них начнутся лагерные тренировки на выживание.

    С апреля 1956 года Эрнесто стал ездить за город на стрельбы. Как-то привез убитую им в горах индейку, Ильда приготовила ее на перуанский манер, гости хвалили. Нельзя сказать, что Ильда радовалась тому, что с каждым днем военные увлечения ее мужа становятся все более серьезными. В ее воспоминаниях мы найдем шутливое высказывание Фиделя: "Ну, Че, тебе предстоит бой. Похоже, Ильда рассердилась".

    Неудовольствие перуанки вызывало и то, что ради стрельбы по индейкам Эрнесто отказался от загранкомандировки в Африку по линии Всемирной организации здравоохранения: он был однодумом, неспособным отвлекаться на побочные цели. Все было подчинено теперь одному: подготовке к высадке на чужом берегу.

    Для тренировок и стрельб в предместьях Мехико была арендована ферма под названием "Санта-Роса". На этой ферме, к изумлению окрестных жителей, собралось около сотни участников экспедиции, полковник Байо учил их стрелять из пулемета, изготавливать противотанковые мины и противобаррикадные бомбы, сбивать самолеты, камуфлироваться и маскироваться, пересекать незамеченными сельву и строить скрытые коммуникации... этот перечень мог бы продолжить любой, еще менее, чем Энрике Сальгадо, осведомленный в тактике герильи автор, а кроме того, вся эта наука изложена на страницах книги Эрнесто Гевары "Партизанская война".

    Эрнесто не без внутреннего сопротивления выполнял отведенную ему роль врача и даже составил инструкцию по оказанию первой помощи раненым, которую Ильда перепечатала во множестве экземпляров. Нет, он не отказывался ни от каких обязанностей в герилье и проявлял при этом истинное рвение. Многие товарищи его вспоминают, что он с готовностью предлагал себя в качестве "индейского кролика" для тренировочных инъекций: бывали дни, когда Эрнесто бестрепетно сносил до сотни уколов в день.

    Что касается Фиделя, то он почти не бывал на занятиях по военному делу, поскольку на это у него не оставалось времени. "Сам же я,- пишет не без гордости Эрнесто,- занимался в то время и подбором кадров".

    Это говорит о многом: как бы ни были обширны обязанности "хефе максимо", кадровый вопрос он мог поручить только самому доверенному человеку. Впрочем, Эрнесто сумел добиться расположения всех кубинцев. Товарищи по оружию (с которыми Эрнесто, кстати, был ровен, терпелив и приветлив) привязались к "безумному аргентинцу" и называли его фамильярно-ласково "Че": так в Венесуэле и Колумбии зовут всех пришельцев с Ла-Платы. Словечко "Че" довольно многозначно: на юге Латинской Америки оно означает "Эй, ты! Послушай, парень!", на севере - "Ай, ерунда, плевать!"

    "Ему был выдан аргентинский патент, превратившийся в собственное имя,- пишет Энрике Сальгадо,- "Че" представляло для него знак его родины, его расы, такой же специфический, как неумение танцевать танго и привычка пить мате". Прошлое осталось позади, новая жизнь проникала в кровь. Все равно что Савла перекрестить в Павла. Мы не знаем в точности, в каком возрасте Савл сменил имя и душу. Че Геваре не было еще и двадцати семи".

    Что касается души, то, думается, она у Эрнесто переродилась намного раньше: в тот день и час, когда он написал короткую записку другу Альберто в Каракас. Он сам принял крещение в тот момент: сам отринул привязчивое прошлое и стал блуждающим апостолом новой, революционной веры. Ну а если говорить об имени, то с обезличивающей кличкой "Че" справился бы далеко не каждый:

    нужно было обладать самобытностью Эрнесто Гевары, чтобы обратить ее в грозный знак своего настоящего "Я". Эрнесто уволился из госпиталя и остался без средств к существованию: зарплаты Ильды едва хватало на. домашние расходы и на оплату жилья... Двойственные чувства владели этой женщиной: ни на минуту она не забывала, что ее супруг готовится к святому делу, и в то же время слишком часто эта подготовка походила на обычную мужскую блажь, вроде охоты или туристических походов. К этому все чаще примешивалась тревога: каждый новый уход Эрнесто мог оказаться последним. На ее вопрос "когда?" муж, глядя ей в глаза, чистосердечно отвечал: "Не знаю". И это была правда: о времени отплытия знал только "хефе максимо", и никто иной не смел претендовать на это знание. Перед Монкадой все было точно так же: лишь накануне штурма соратники Фиделя узнали, куда они идут.

    Вскоре отлучки Эрнесто стали продолжаться по несколько дней. Во время одной из таких отлучек Ильда прочитала в газетах о том, что Фидель Кастро и четверо его товарищей арестованы мексиканской полицией - по той причине, что у них не в порядке иммиграционные бумаги. В скором времени и Ильду вызвали в Федеральное полицейское управление на Пласа де ла Революсьон. К тому Ильда была готова: после гватемальской тюрьмы "ужасами мексиканских застенков" ее было не запугать, в этом смысле Эрнесто был совсем домашним ребенком. Спрашивали, разумеется, где ее муж. Отвечала:

    "В провинции, занимается исследованиями аллергии".

    На дальнейшие вопросы отвечать отказалась - в отсутствие адвоката, естественно. И окончательно все поняла, когда ввели кубинца, ездившего на стрельбы вместе с Эрнесто. То, что он кубинец, стало ясно, едва он заговорил: бесполезно было отпираться.

    На другое утро мексиканские газеты объявили, что раскрыт обширный международный заговор, во главе которого стоит доктор Фидель Кастро Рус, и что на загородном ранчо арестованы два десятка командос, среди которых был назван и аргентинский врач Эрнесто Гевара Серна. Это был провал, с какой стороны ни посмотри, а для батистовской береговой артиллерии - недвусмысленное указание, что самое время расчехлять пушки.

    "Две мексиканские полицейские организации, находившиеся на содержании Батисты,- рассказывает об этом происшествии Эрнесто,- охотились за Фиделем Кастро. Одна из них добилась успеха и задержала его. Однако она каким-то чудом не расправилась с Кастро сразу после ареста. Несколько дней спустя были схвачены многие другие участники движения. Полиция захватила также нашу ферму, расположенную в окрестностях Мехико и все мы попали в тюрьму".

    К этому Ильда добавляет, что у агентов Батисты имелись фотографии и анкетные данные всех участников экспедиции, они подстрекали мексиканскую полицию взять ранчо штурмом, но Фидель, желая избежать бессмысленного кровопролития, сам привел полицейских на ранчо, идя впереди, чтобы его люди не открыли огонь. Когда все это произошло, Эрнесто стоял на часах, а точнее, не стоял, а сидел на дереве и смотрел на дорогу, по которой приближались полицейские джипы. В переднем он увидел Фиделя, но сразу заподозрил, что что-то не так, и спустился с дерева только тогда, когда ему просигналили, что "хефе" собирает всех.

    Должно быть, от волнения Эрнесто допустил какие-то резкие выпады, потому что ему единственному из всех надели наручники, чего в Мексике не делают даже при аресте уголовных преступников. Так, в наручниках, в прозрачном дождевике и в старой шляпе, которая делала его похожим на огородное пугало, его и доставили в тюрьму. Ильда слегка драматизирует ситуацию, утверждая, что в полиции ему угрожали:

    "У нас твоя жена и дочка, если не заговоришь - мы будем их мучить".

    А о чем тут было говорить, если почти вся бригада во главе с командиром оказалась за решеткой? Группа Рауля была в тот день в отлучке, за холмами, и избежала ареста. Не был арестован и полковник Байо: в открытом письме в газету он предлагал свою явку с повинной в обмен на освобождение учеников, но его предложение осталось без ответа.

    Впрочем, у полиции к Эрнесто Геваре был особый интерес. От него требовали, чтобы он рассказал о международных связях герильи,- если рассудить, такой вопрос совершенно естествен в отношении аргентинца, который на мексиканской земле тренируется в лагере кубинских командос. Североамериканцы очень боялись коммунистического влияния на кубинскую активность и, видимо, настаивали на выяснении, не является ли Че Гевара агентом Москвы.

    Как бы то ни было, его не отделили от остальных заключенных и не оказали никаких особенных почестей, а наручники сняли, когда арестанты начали охранников стыдить. На другое утро после ареста мужа Ильда, узнавшая через сотрудника аргентинского посольства (дальнего родственника дона Эрнесто Гевары Линча), что Че находится в тюрьме "Мигель Шульц", привезла ему чистое белье и еду. От готовой Ильдиной стряпни Эрнесто отказался и попросил впредь приносить сырое мясо и овощи, а готовить он будет сам.

    В первую неделю им не разрешали видеться, а затем объявили свидания по четвергам и по воскресеньям. Каждый раз, прощаясь с близкими в тюремном дворе, люди Фиделя собирались в круг, обнявшись за плечи, и хором пели Гимн 26 июля: "Аделанте, кубанос!" Это было очень трогательно, Эрнесто тоже пел, хотя и был совершенно лишен музыкального слуха. Как аргентинского гражданина с паспортом, его могли освободить в любую минуту, на этом настаивал его адвокат, бывший министр экономики в правительстве Арбенса, однако Эрнесто решительно отверг эту идею:

    "Ни за что! Я хочу, чтобы меня считали кубинцем".

    Наконец по ходатайству общественности (за кубинцев вступились бывший президент Мексики Ласаро Карденас, художники Сикейрос и Ривера) Фидель Кастро и 18 его бойцов были освобождены, за решеткой остались только Че Гевара и кубинец Каликсто Гарсиа: первый - добровольно, второй - потому, что у него были не в порядке иммиграционные бумаги. Чтобы уладить дело, Фидель был вынужден дать взятку мексиканским властям.

    "Я сказал Фиделю,- пишет Че Гевара,- что из-за меня ни в коем случае не должна задерживаться революция. Я помню также решительный ответ Фиделя: "Я не оставлю тебя!" Так и вышло: пришлось потратить время и деньги, чтобы вызволить меня из мексиканской тюрьмы".

    Нам, привыкшим воспринимать революцию почти религиозно, как великий и, несомненно, естественный, почти природный катаклизм, кажется странным даже предположение, что революция может задержаться, как отправление поезда из-за отставшего пассажира. Отношение Че Гевары к революции было, разумеется, личностным. Что же касается вызволения из заключения, которое было фактически добровольным, то рассказ об этом подан в библейском ключе не из желания исказить истину, а потому, что к моменту написания книги Че Гевары "Эпизоды революционной войны" (откуда и взят этот рассказ) все события, связанные с житием апостолов революции, прошли уже этап канонизации и по-другому изложены быть не могли.

    Освобождение мужа было для Ильды радостной неожиданностью: она пришла с работы домой, а Эрнесто уже в детской, разговаривает с дочуркой. Сохранилась очень славная фотография: безбородый, молодой и красивый Че Гевара в тонкой шерстяной "водолазке", подаренной Ильдой, сидит рядом с кроваткой маленькой Ильды Беатрис и, нежно и отстранение глядя на свою узкоглазую дочку, слушает, что она лепечет ему, протягивая свою игрушку... Эрнесто любил девочку, часто разговаривал с ней, читал ей свои стихи, и оба потом смеялись. Ильда пытается воспроизвести один из его обращенных к дочке монологов: "Моя доченька, мой маленький Мао, ты не знаешь, в каком трудном мире ты будешь жить. Когда вырастешь, весь континент, а возможно, и весь мир будут бороться против большого врага - империализма янки. И ты тоже будешь сражаться. Меня, возможно, больше не будет, но борьба воспламенит весь континент".

    Для русского уха, привыкшего к иным модуляциям, эти слова могут показаться натужными и надуманными, но надо знать психологию испаноамериканца, вкладывающего в свой "кастельяно" нечто большее, чем простой смысл.

    Ильда рассказывает, что незадолго до экспедиции Эрнесто сочинил прекрасное стихотворение, озаглавленное "Ильде Беатрис, когда она вырастет". Он читал это стихотворение жене и дочери вслух, сам был растроган почти до слез, что с ним редко бывало. В стихотворении рассказывалась вся история его жизни: как он скитался по дорогам Америки без направления и цели, как остановился в Гватемале - узнать, что такое революция, и там встретил подругу, которая стала его поддержкой и вдохновительницей его идеалов. Оба они защищали маленькую страну, ставшую жертвой нападения империализма янки, а позднее, в Мексике, он решил пойти сражаться за другую маленькую страну, часть нашего континента, чтобы уничтожить эксплуатацию и бедность и помочь построить новый мир для своей Ильдиты Беатрис, "лепестка самой глубокой любви". Оригинал этого стихотворения не сохранился: Ильда рассказывает, что в Лиме у нее, ошеломленной известием о разгроме экспедиции, украли все бумаги и документы. Но даже ее пересказ передает впечатление трогательной и совсем еще детской игры в революционные куклы, которой предавался Че Гевара на пороге совсем не придуманной, а самой что ни на есть всамделишной гибели... Но мере приближения часа отбытия на Кубу внимание мексиканской полиции становилось все более нежелательным, и Фидель Кастро принял решение рассредоточить своих людей. Бригада была разделена на группы, разъехавшиеся по провинциальным городкам. Че Гевара оказался в Куаутла, где зарегистрировался в местной гостинице под фамилией Гонсалес. Конспирация, однако, была весьма относительной. Ильда с дочкой ездила к нему в Куаутла на три дня, и при этом произошел забавный инцидент: портье стал допытываться, к которому Гонсалесу сеньора приехала, поскольку в гостинице их двое, а конспиративного имени мужа Ильда не знала...

    Накануне высадки люди Кастро затаились в ожидании сигнала. Эрнесто вместе с Каликсто Гарсиа поселился в частном доме, где в ту же ночь была совершена кража, и полиция стала обходить квартиры. Мулат Каликсто своей внешностью и выговором мог натолкнуть полицию на какие-то размышления (хотя весь квартал наверняка уже знал, что в доме появился темнокожий кубинец), и, когда постучали в дверь, Эрнесто приказал ему лечь в постель и с головой накрыл его одеялом. "Мой товарищ болен",- объяснил он полиции.

    Вся эта засекреченность была совершенно младенческой и свидетельствовала лишь о том, что предотвращать экспедицию никто не пытался: для мексиканской стороны, притерпевшейся к такой активности, никакой опасности бригада Кастро не представляла, североамериканцы предоставили кубинцам возможность до поры до времени делать все, что заблагорассудится, что же касается агентуры Батисты, то у нее были коротки руки. Даже в эти последние дни, во всяком случае по субботам и воскресеньям, Эрнесто приходил домой поиграть с дочкой, в другие дни присылал с нарочным записки. Вот одна из этих записок: "Ильда, податель сего - тупой гуахиро. Не трать на него времени, только покажи ему девочку, чтобы он мог оценить качество поголовья. Большое объятье и маленький поцелуй от Че".

    Этот самый гуахиро и явился однажды в субботу, когда Че Гевара был дома, принимал ванну. Че собрал кое-какие вещи, не глядя на Ильду, пробормотал что-то насчет полиции, которая идет по следам,- и ушел из дому. Как оказалось, ушел навсегда.



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com