Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 7

    За восемнадцать тысяч долларов Фидель Кастро купил у миллионера Вернера Грина деревянную прогулочную яхту водоизмещением пятьдесят тонн. У этого суденышка, способного принять на борт двадцать человек, было печальное прошлое: за три года до продажи она тонула. пришлось ремонтировать надстройку, менять оба двигателя, перестилать палубу. Фидель собирался приобрести второе судно, но поджимало время, уходили деньги, и он решил обойтись одним. Сложность заключалась в том, что отплытие необходимо было скоординировать с выступлением "Движения-26" на острове. Для этого в октябре 1956 года в Мехико с Кубы приезжал соратник Фиделя Франк Паис. Решено было, что в день отплытия в город Сантьяго-де-Куба, на адрес "Сан-Фермин, 38" будет послана телеграмма:

    "Книга распродана. Издательство". И ровно через пять суток в Сантьяго начнется восстание, а на месте высадки, невдалеке от города Никеро, участников экспедиции будет ждать резервный отряд Кресенсио Переса, поскольку Фидель должен доставить ему оружие. Даже влюбленные, договариваясь о свидании, обеспечивают подстраховку на всякий случай, но все на свете великие предприятия готовятся крайне небрежно, и только всевышнему известно, почему большей частью они удаются. Безусловно, одной телеграммы было мало, нужна была радиосвязь, хотя бы на заключительном этапе экспедиции, ведь речь шла о морском путешествии в две тысячи километров - и о сотнях человеческих жизней. Кроме того, в бригаду Фиделя Кастро внедрился провокатор. По одним источникам, это был батистовский агент Венерио, по другим - личный телохранитель "хефе максимо" Рафаэль дель Пино, согласившийся за 15 тысяч долларов выдать всю группу кубинскому посольству. Че Гевара в своих "Эпизодах революционной войны" не проясняет ситуации:

    "Стало известно, что в наших рядах имеется предатель, имя которого мы тогда не знали... Он выдал яхту и передатчик, хотя и не успел еще совершить "купчую".

    Однако не провокатор был виною тому, что дела экспедиции сложились далеко не блестяще. Штурман Роберто, бывший лейтенант ВМФ Кубы, впервые увидел яхту лишь во время посадки и, доверившись судовому формуляру, определил скорость ее в девять узлов, в то время как на деле она не достигала семи. Так что во всех расчетах изначально оказалась заложенной ошибка: путь от мексиканских до кубинских берегов должен был занять не пять суток, а почти неделю. Более того, в распоряжении Роберто не имелось даже хорошей карты кубинского побережья, вдоль которого ему предстояло вести яхту на протяжении почти половины пути. Позже выяснилось, что никто из кубинцев - участников экспедиции совершенно не знаком с местом предполагаемой высадки, да и сам Фидель Кастро, уроженец провинции Орьенте, где предполагались начать боевые действия, на том берегу никогда не бывал.

    Посадка началась в ночь с 24 на 25 ноября. В порт Туспан, где у причала стояла свежевыкрашенная яхта. бойцы Фиделя прибывали небольшими группами, по пять-шесть человек, но оживление на ночной пристани не могло ускользнуть от внимания мексиканской полиции, пришлось давать взятку и тут. Последними в порт прибыли Че Гевара, Каликсто Гарсиа, штурман Роберто и еще двое бойцов. Задержка была вызвана тем, что таксист, которому не сразу объявили, куда направляются в середине ночи пятеро возбужденных молодцов, испугался и высадил пассажиров на полдороге. Фидель был расстроен прощанием с семилетним сыном, имелись у него и другие причины для грусти: всего лишь месяц назад он получил известие, что на Кубе скончался его отец. Остальные были полны самых радостных ожиданий. Никого не опечалило, что яхта осела почти по самый фальшборт, когда на ее палубе собрались все 82 человека. А над ночной рекой стоял туман, и море обещало быть неспокойным.

    "Они были великолепной бригадой,-пишет Ильда, знавшая почти всех,- люди, исполненные радости жизни, но жизни, которая должна была хоть что-нибудь позитивное означать для человечества, и с такой чистотой цели, которая внушала уважение и уверенность в конечном успехе".

    Увы, если бы чистая цель обеспечивала чистый выигрыш, мы жили бы в лучшем из миров. В два часа утра с погашенными огнями и приглушенным мотором яхта двинулась по реке. Здесь, на палубе, Фидель впервые рассказал всем своим людям о планах операции. Бойцы слушали своего "хефе максимо" с понятным волнением: ведь они, восемьдесят два человека, бросили вызов тирании, в распоряжении которой имелись танки, пушки, самолеты, бронекатера и сорок тысяч солдат.

    В открытом море яхту встретил сильный северный ветер. Перегруженное судно стало швырять по волнам, и все поняли, насколько серьезны были предупреждения портовых служб, не рекомендовавших выходить в открытое море.

    "Мы лихорадочно стали искать лекарство от морской болезни,- пишет Че Гевара,- но так и не нашли. Были спеты кубинский гимн и Гимн 26 июля, все это длилось, наверное, не более пяти минут... Люди сидели с мученическими лицами, обхватив руками животы, одни уткнулись головами в ведра, другие распластались в самых неестественных позах..."

    У Эрнесто начался приступ - более сильный и затяжной, чем в Паленке: там по мере удаления от влажного побережья удушье отступало, а здесь море, пахнущее гнилыми водорослями и свежей рыбой, кипело вокруг, от горизонта до горизонта, грузный кораблик тарахтел, как будто болтался в середине окутанной невидимым паром кастрюли, и надежда на глоток чистого легкого воздуха даже не брезжила.

    Чтобы не ловить на себе соболезнующие, а то и раздраженные взгляды, Че спустился вниз, в каюту, и лежал в темноте, глядя в потолок широко раскрытыми глазами и прислушиваясь к себе. Это было плохое начало. Проклятый недуг подстерег его в самый неподходящий момент и выставил на всеобщее обозрение как человека случайного, попавшего сюда не по праву, как досадную обузу, которой самое место - за бортом. Кто-то подошел к нему, наклонился, прислушался и крикнул:

    "Фидель! Аргентинец Че умер!"

    Сверху, с палубы, послышался мрачный ответ:

    "Ну что ж, раз умер - выбросить его в море!"

    Но тут внимание всех участников экспедиции переключилось на новое и очень неприятное обстоятельство: на полу каюты появилась вода. Вначале она просто хлюпала под ногами, потом стала перекатываться от стены к стене, и стало ясно: вода прибывает. Принялись вычерпывать - бесполезно. Тогда начали в лихорадочной спешке выбрасывать за борт все, что попадалось под руку в темноте: консервы, канистры с горючим и с пресной водой. Лишь когда рассвело, обнаружили, что кто-то забыл завернуть кран в туалете, и забортная вода тонкой струйкой лилась на пол всю ночь.

    Утром установилась прекрасная погода, можно было загорать на палубе, оба мотора трудолюбиво тарахтели, штурман Роберто держал курс на восток, забирая чуть севернее, чтобы обогнуть полуостров Юкатан,- и вот тут-то пришлось горько пожалеть о выкинутых за борт сокровищах. Правда, никто даже не предполагал, что плавание будет продолжаться восемь суток. В первые дни еще роскошествовали, получая по банке сгущенного молока на двоих. А на пятый день, когда только прошли Юкатанский пролив (предполагая, что приближаются уже к кубинскому мысу Крус, конечной точке путешествия), было съедено все, за исключением ананасов - и то лишь потому, что они подгнили. Но никто, естественно, не сокрушался по этой причине: подошел расчетный срок, и на исходе пятого дня все толпились на палубе, напряженно вглядываясь в горизонт, где вот-вот должен был засиять огонь маяка. Но маяк как будто с головой ушел под воду. Ночью, устав от ожидания (и, должно быть, уже предчувствуя беду), штурман Роберто влез на крышу каюты, чтобы заглянуть за линию горизонта, и, поскользнувшись, упал в воду. Пришлось остановиться и дать задний ход. Яхта долго ходила кругами в темноте, наконец потерпевший подал голос - и все завершилось к всеобщему удовлетворению, если не принимать в расчет потерю драгоценного времени.

    На рассвете 30 ноября стало ясно, что мыса Крус на горизонте нет и в ближайшее время не предвидится. Яхта двигалась вдоль острова, держась на некотором отдалении от берега, курс был верный, на восток, к мысу Крус, стали попадаться торговые суда под кубинским флагом, при их приближении все прятались в каюте и в трюме, наверху оставался только штурман Роберто. Ближе к вечеру, слушая радио, узнали, что Франк Паис начал восстание в назначенный час: его боевики с красно-черными нарукавными повязками "Движения-26" пошли на штурм полицейского управления Сантьяго, перекрыли баррикадами улицы, ведущие к крепости Монкада. Но помощь от Фиделя не поступила, сотня бойцов Кресенсио Переса осталась без оружия, и восставшим пришлось с боями и потерями уходить в горы. Смысла продолжать плавание к Никеро уже не было, и Фидель Кастро принял решение высадиться юго-западнее, в районе Белисе.

    И, как это часто бывает после принятия окончательного решения, потянулись томительные часы. Весь день 1 декабря яхта, казалось, не двигалась вдоль цепочки островов Хардинес-де-ла-Рейна ("Сады королевы"), а стояла в неподвижности на виду у всего света, как муха на зеркале, и только моторы звонко стрекотали.

    "Астматический ход нашей скорлупки,- бережно трогая себя за больное, пишет Че Гевара,- сделал нескончаемыми последние часы похода..."

    Батистовский берег, вопреки его предположениям, вовсе не был усеян пулеметными гнездами, прибрежные воды не кишели катерами береговой обороны, гидросамолеты не кружились над темными холмами, хотя у тирана имелись все основания быть готовым к встрече экспедиции. Наконец кубинский берег приблизился, охватил полнеба, и тут яхта дрогнула и встала как вкопанная:

    штурман Роберто посадил ее на мель. Случилось это в середине дня 2 декабря.

    Поскольку до берега было далеко, спустили единственную имевшуюся на борту шлюпку, которую никто не догадался заранее проверить, и она тут же затонула, так как оказалась дырявой. Пришлось идти к берегу, поднявши над головами оружие, по горло в воде. А впереди их ждала вовсе не твердая суша. Берег в этом месте представлял собой типичное морское болото, обширное пространство, заполненное жидкой грязью и окаймленное мангровыми зарослями, под которыми тоже не было твердой земли. Там, в переплетении мангровых корней и стволов, из жижи торчали острые молодые побеги, между ними бегали мириады разноцветных крабов. "Пока не заспорили крабы о костях твоих сыновей..." Если бы штурману удалось провести яхту вдоль берега еще одну милю, бригада могла бы высадиться на песчаном пляже вблизи дороги, ведущей в сторону гор.

    В наших книгах пишут, что "к месту высадки сразу же устремились батистовские катера и самолеты, они открыли по бойцам Фиделя Кастро яростный огонь...". Ничего этого не было: лишь один самолет "катилина" пролетел над брошенной у берега яхтой, когда люди Кастро уже шли по зарослям, все глубже забираясь в болото. Неверное направление, как пишет Че Гевара, "было выбрано по вине неопытного и безответственного товарища, назвавшегося знатоком здешних мест". Сам Эрнесто еще находился во власти изнурительного приступа, сложные запахи мангрового болота привели к возобновлению кашля и спазм, но времени на передышку не было: нужно было как можно дальше уйти от места высадки. Едва волоча ноги в вязкой грязи, спотыкаясь о бесчисленные корни, он брел как во тьме среди бела дня, и отряд казался ему "армией призраков, движущихся по воле какого-то механизма". Вот она какова, благоуханная Куба.

    На другое утро Ильда, не дождавшись газет, пришла на службу и сразу почувствовала неладное: все смотрели на нее с состраданием.

    "Печальные новости",- сказал ей один сослуживец и подал газету.

    На первых страницах сообщалось о том, что попытка высадки на кубинском берегу закончилась неудачей и что все вожди экспедиции, включая братьев Кастро и аргентинца Гевару, погибли в бою.

    Подруги утешали Ильду, говоря, что в таких ситуациях первым сообщениям верить никак нельзя: они непременно сфальсифицированы с целью посеять панику среди единомышленников, через несколько дней в газетах появятся уточнения, опровержения, а потом все встанет на свои места. Их опыту можно было доверять: повстанческие экспедиции с мексиканской земли предпринимались не впервые. Но Ильда с трудом понимала, что, собственно, ей стараются втолковать. Состояние ее было таково, что работать она не могла, и ее отпустили домой.

    В тот же день сообщения о разгроме бригады Фиделя Кастро дошли до Аргентины. Дон Эрнесто бросился к телефону: его двоюродный брат адмирал Линч был в то время послом Аргентины на Кубе. Адмирал успокоил старика, рассказав, что, по имеющимся в посольстве сведениям, Че Гевара не убит, не ранен и не в плену. Дон Эрнесто сразу же позвонил в Мехико невестке.

    А люди Кастро, целые и невредимые, еще двое суток шли по нескончаемому болоту, страдая от голода. Мексиканская армейская обувь, рассчитанная, должно быть, на ходьбу по сухой земле, задубенела в просоленной жиже, и ноги у всех были сбиты в кровь. Еле двигаясь по пояс в грязи, бойцы теряли даже то немногое снаряжение, которое взяли, уходя с корабля. "От моей военной амуниции,- меланхолично отмечает Че Гевара,- остались лишь винтовка, подсумок да несколько размокших патронов..."

    В ночь с четвертого на пятое декабря добрались наконец до земной тверди, но останавливаться на привал не стали. Шли по меже между двумя плантациями сахарного тростника, на ходу ломая стебли и жуя, чтобы хоть немного утолить голод. Уже по этой дорожке из жеваного тростника их можно было без труда выследить, но никто об этом не думал. Было несколько обмороков от изнеможения. Набрели на запоздалого путника, местного жителя, и взяли его с собой в качестве проводника: Фидель Кастро хотел кратчайшим путем добраться до предгорий Сьерра-Маэстры, там, в диких зарослях, в каком-нибудь овраге можно было укрыться и передохнуть. Но осуществить этот план, не вступая в соприкосновение с противником, не удалось.

    "Наш проводник был главным предателем и навел на след отряда,- записал Че в своем дневнике.- Отпустив этого предателя, мы совершили ошибку: ненадежных людей из местного населения нельзя оставлять без надзора, когда находишься в опасном районе".

    Такова особенность дневниковых записей: частности в них укрупняются и приобретают всеобщий смысл, заслоняя собою истинную реальность. Вряд ли можно было считать "главным предателем" перепуганного крестьянина, случайного встречного, наверняка не понимавшего, куда и зачем идет среди ночи эта толпа вооруженных, покрытых коростой засохшей грязи людей. Да и вообще предателем можно назвать лишь человека, который обязался служить общему делу, а потом перекинулся на сторону врага. Проводник же, увлекаемый в темноте все дальше и дальше от родного дома, был скорее пленником, чем единомышленником герильи, которая еще ничем не заслужила его сочувствия. Этот "тупой гуахиро" наверняка ничего не слышал о борьбе доктора Кастро против тирании, да и сама тирания для него означала лишь горстку сельских жандармов в желтой униформе, с которыми можно было разговаривать как с кумовьями своих кумовей. Что же касается регулярной армии, то она в этих местах появилась лишь на днях, когда поползли слухи о том, что на берег высадились и шастают по болотам какие-то иностранцы... И вот, подгадала нечистая сила, вся эта орава вышла прямо на него.

    Особенность видения Че Гевары заключалась в том, что он был на этом острове чужим и воспринимал всякого гуахиро прежде всего как жертву тирании, который с нетерпением должен ожидать, когда его освободят. Именно поэтому "предательство" проводника его поразило. Если бы он не был настолько отстранен от окружающей его реальности, настолько погружен в свой внутренний идеальный мир, если бы он попытался вникнуть в неоднородность того, что принято именовать словом "народ" (да еще народ, совершенно ему не знакомый), он бы понял, что держать всех ненадежных под надзором не в состоянии даже миллионная армия.

    На рассвете 5 декабря отряд дошел до местечка с умильным названием "Алегрия-дель-Нио" ("Святая радость"), и, не в силах двигаться дальше, люди стали устраиваться на привал. Место для бивуака было выбрано на редкость неудачное: низкорослый кустарник, в котором решено было дожидаться наступления темноты, со всех сторон окружен был открытым пространством тростниковых плантаций и полян, за которыми темнел густой лес. Только полное незнание местности и смертельная усталость могли объяснить такой выбор: застигнутые в этой ловушке дневным солнцем, люди повалились на землю как подкошенные. Не были выставлены даже караульные посты.

    Вообще с постами и нарядами в кубинской герилье порядка не было до самого конца революционной войны. Эрнесто в своих записях отмечает вечные споры о карауле; никто не хотел дежурить последним, с четырех до пяти тридцати утра, когда сон самый сладкий. "Вечно я! Сколько можно!" Бородатые герильерос обижались и протестовали, как подростки в туристических лагерях. Основываясь на опыте, Че Гевара позднее вычислил, что на каждый десяток спящих бойцов следует выставить двух часовых, которых, естественно, нужно регулярно менять. В кустарниках близ "Святой радости" укрылись восемь десятков бойцов: следовательно, караульных должно было быть полтора десятка. Но все, решительно все хотели спать.

    Сон, однако же, оказался недолог. Брошенная на мели яхта стала для батистовцев надежным ориентиром.

    К середине дня над плантацией появились военные самолеты "байбер" и авиетки, принадлежащие частным лицам: скорее всего, владельцы окрестных сахарных "сентралей", люди состоятельные и от герильи не ждавшие ничего доброго, решили подсобить армии и заодно развлечься охотой на людей. На небольшой высоте самолеты кружили над зоной привала, все ближе подбираясь к цели, и, пролетая над кустарниками, покачивали крыльями, это был знак солдатам, двигавшимся цепью по земле: "Здесь они, вот они, здесь". По всей видимости, повстанцы считали, что они хорошо затаились, и с редким самообладанием принялись за завтрак: в неприкосновенном запасе у них имелось по одной копченой сосиске на двоих и по две раскисших галеты на каждого. И тут со всех сторон загремели пулеметные очереди.

    "Мы были захвачены врасплох - и разлетелись, как голуби".

    Описание первого боя в "Эпизодах революционной войны" - образец неплохой батальной прозы. Ощущение растерянности Че Гевара передает калейдоскопическим мельканием не связанных между собой эпизодов. Вот Хуан Альмейда, будущий команданте и начальник генштаба, допытывается: "Какой приказ был отдан? Какой приказ?" Никто ему не отвечает. Кто-то среди кустов под грохот очередей во все горло кричит: "Тише! Тише!" Вот безымянный боец, настигнутый пулей, кровь течет у него из носа и рта, он кричит что-то вроде "Я умираю!" и стреляет, как безумный, в ту сторону, где нет никаких солдат... Вот еще один - бросил ящик с патронами и скрылся в тростнике. Пуля достала и самого Че Гевару: он почувствовал сильный толчок в грудь - и не смог удержаться на ногах.

    "Лежа на земле, я окликнул Фаустино и сказал ему, что мне пришел конец (в действительности слова были покрепче). "Это пустяки",- отозвался Фаустино, стреляя с колена из автомата на меже".

    Фаустино оказался прав: пуля попала в патронный ящик на груди у Эрнесто и рикошетом задела его по шее. Но удар ошеломил аргентинца, и, упав, он никак не мог заставить себя подняться. Очень достоверно то, что в эту минуту ему вспомнился рассказ Джека Лондона о человеке, замерзающем в ледяной Арктике: это на Кубе, в середине солнечного дня. Рядом оказался еще один боец, с пробитыми пулей легкими, судя по прерывистому хриплому дыханию.

    "Я ранен",- сказал он доктору Геваре.

    "С полным безразличием я ответил ему, что тоже ранен".

    Так написать о себе мог только честный человек. Вообще, рассказывая о себе, о своем поведении, Че Гевара никогда не унижается до патетических слов.

    "Единственное, что я сделал в этой стычке, так это стратегическое отступление на полной скорости".

    "Те немногие выстрелы, которые враг сделал по мне, я встретил не грудью, а совсем наоборот".

    Наконец подошел Альмейда и уговорил Че Гевару подняться и двигаться дальше. Хуан Альмейда, низкорослый негр с широким носом и какими-то монгольскими усами, сочинитель романсов, имевший чрезвычайный успех у женщин, оказался надежным товарищем и отличным воином. Впрочем, о том, что нет лучше пехотинцев, чем негры и мулаты, говорил еще Сан-Мартин: в его Андской армии негры составляли почти треть, вот почему после Войны за независимость в Аргентине их почти не осталось. Вместе с Альмейдой Че Гевара побежал в глубь тростника, где Фидель Кастро тщетно пытался собрать уцелевших людей. Сахарный тростник был довольно высок, и увидеть укрывшихся в нем можно было только с воздуха.

    Самолеты, пролетая низко над плантацией, обстреливали бегущих из пулеметов, местами тростник уже полыхал, казалось, что со всех сторон подступают клубы дыма и языки пламени. Добежали до спасительного леса и долго шли между деревьями по странной красной земле, перемежавшейся каменистыми участками. Наконец беглецам стало ясно, что их никто не преследует. У одного из присоединившихся к ним бойцов в заднем кармане штанов была вскрытая банка сгущенного молока, липкая белая жидкость потекла по штанам, и это вызвало у всех приступ нервного смеха. Шли наугад, придерживаясь простой логики: если море справа, то идем на восток, в сторону Сьерра-Маэстры.

    Наступил вечер, тучи москитов кружились над головами. Когда стало совсем темно, Эрнесто отыскал Полярную звезду, которая, как позже выяснилось, оказалась совсем не Полярной, и неожиданно для себя беглецы вновь очутились на открытом берегу моря. Очень хотелось пить, а пресной воды было мало. Эрнесто где-то читал, что если питьевую воду на треть разбавить морской, то она будет пригодна для употребления. Так и сделали - и в результате лишились питья, превратив его в мерзкое пойло. Тогда был пущен в ход ингалятор, с помощью которого пытались всасывать ночную росу из углублений в камнях. Наконец, измученные усталостью, голодом и жаждой, забрались в лесную чащу и легли спать, сгрудившись в кучу и не думая о безопасности.

    Как стало известно впоследствии, итоги боя были печальны: из восьмидесяти двух участников экспедиции уцелели двенадцать, два десятка попали в плен. Это был настоящий разгром. К чести уцелевших, надо сказать, что ни один из них и не помышлял о капитуляции. Те пятеро, среди которых были Гевара и Альмейда,. добравшись до Сьерры и укрывшись в пещере, дали друг другу клятву сражаться до смерти. А когда наконец все двенадцать собрались вместе ("Такова была наша воссоединившаяся революционная армия",-пишет Че Гевара), Фидель Кастро сказал:

    "Считайте, что мы уже выиграли эту войну".

    Скитальческая жизнь отряда, без единой стычки с солдатами, продолжалась почти полтора месяца. Ночные походы по скользким от обильной росы тропинкам чередовались с тяжелым сном в дневную жару... На одном месте больше нескольких часов не задерживались: благо, что в зеленых горах Сьерра-Маэстры было множество укромных ущелий.

    Че Гевара переживал тяжелые времена. Положение его в отряде оказалось совсем не таким, на какое он рассчитывал. Астма все не отпускала его, адреналин кончился, на марше он шел в самом хвосте, и отряду приходилось к нему подлаживаться.

    Товарищи рассказывали:

    "Когда у Че Гевары приступ начинался, он не жаловался, просто останавливался и садился на вещмешок... Когда у него не было ингалятора, он для облегчения выпивал самогонки "майко". Но от этого у него сильно болела голова". Имелся еще один способ обмануть астму: по совету местных жителей Эрнесто курил самокрутки из сухих листьев душистого горошка. Но все это было не то: нужно было что-то делать с самим собой, со своими нервами, со своей волей. Ведь, как учит Монтень, "вещи сами по себе не являются ни трудными, ни мучительными, и только наше малодушие или слабость делают их такими..." Хорошо, однако же, рассуждать, не учитывая при этом, что "вещь" (в данном случае врожденный недуг) может быть заключена в тебе самом...

    Очень трудно было подыматься в гору во время приступа и еще мучительнее сознавать, что ты - худший в отряде, помеха, обуза, объект раздражения: "Навязался на нашу голову..."

    Доходило до того, что его подталкивали в спину, приговаривая с грубоватой снисходительностью, за которой скрывалась досада:

    "Иди, архентино де мьерда, дерьмовый аргентинец! Ты будешь идти или тебя надо лупить прикладом?"

    Обо всем этом с простой откровенностью Эрнесто пишет в своем дневнике.

    "Браня меня, гуахиро Креспо тащил свое тучное тело да и мое в придачу, вместе с вещами, по трудной горной тропе и под проливным дождем..."

    А вещей у каждого, причем жизненно необходимых, в вещмешке за плечами было порядочно, до. 25 килограммов, и пройти с этим грузом за ночь требовалось 30- 40 километров, да не по шоссе, а по горным тропинкам: то вверх, то вниз. Остановились на ночлег в хижине крестьянина-горца;

    Че лежал на полу, Фидель Кастро, выдавая себя за офицера правительственной армии ( "Что за служба, таскаешься по горам, ни тебе помыться, ни побриться!.."), с неподражаемым юмором отвечал на вопросы хозяина.

    "Мое физическое состояние не позволило мне насладиться диалогом между Фиделем и хозяином, который давал ему советы и рассуждал по поводу того, почему этот парень, Фидель Кастро, постреливает в горах".

    В отличие от Че Гевары, который был убежден, что крестьяне просто обязаны безоговорочно и безусловно поддерживать герилью, "хефе максимо" воспринимал реальность сельской жизни значительно более объективно: это была среда, в которой он вырос и которую хорошо понимал.

    "Вначале мы были своеобразным злым духом Сьерра-Маэстры, потому что действительно нас никто не приглашал укрыться в горах и превратить их в поле боя вопреки воле местных жителей. Жители Сьерры - люди добрые и благородные, но на нас они смотрели со страхом, так как ждали, что потом последуют репрессии, а они были совершенно бессильны перед армией... На нас они смотрели как на людей с ружьишками (а нас всего-то было 10-12 человек), говорящих им о земле, а сами думали про себя: "Может быть, люди они и неплохие, но занимаются ерундой".

    Обтрепанная одежда повстанцев, разбитая обувь, даже тот специфический неприятный запах, который исходил от их пропотевших лохмотьев и по которому можно было легко отличить их от заблудившихся в горах правительственных солдат (так что оба, доктор Кастро и неграмотный горец, лукавили),- все это вызывало у крестьян Сьерры смешанное чувство страха и сострадания. Крестьяне мирились с тем, что эти "форахидос" (чужаки, пришельцы), проходя через их огороды, рвут грейпфруты, бананы, обламывают кукурузные початки: что поделаешь, и чужакам надо есть. Нередко люди Фиделя, повстречав крестьянина, вручали ему деньги и Просили купить в местной лавочке или таверне продукты, и в мемуарах не приводится ни одного случая, когда бы гуахиро, прихватив деньги, сбежал, хотя размеры закупок могли вызвать подозрение у самого тупоголового сельского жандарма. Вот один из таких партизанских заказов: шесть фунтов шоколада, двадцать фунтов неочищенного сахара, десять банок сгущенного молока, четыре пары ботинок, изрядное количество сигарет... Тот парень, который выполнял это поручение, несомненно, рисковал головой...

    С помощью крестьян удалось достать для Че Гевары немного адреналина. Но и долгожданное лекарство ненадолго принесло облегчение: слишком велики были влажность и духота, пропитанная запахом цветов. Даже мешковина, из которой был сделан гамак, своим ворсом вызывала аллергическое раздражение, и Эрнесто вынужден был спать на земле, даже не заикаясь о своем особом праве на брезентовый гамак: брезентовых гамаков не хватало.

    Стало ясно, что на горный пик Туркино, куда Фидель вел свой отряд, Геваре не подняться. Решено было оставить больного, дав ему в сопровождение одного из бойцов, человека робкого и не слишком сильного физически, носившего прозвище Учитель. Че Гевару не бросали на произвол судьбы, ему было оставлено все, что нужно для выживания в безлюдной местности: соль, растительное масло, консервы, компас.

    "И начались мои самые горькие десять дней в Сьерре. Хватаясь за стволы деревьев и опираясь на приклад винтовки, я шел вместе с трусливым бойцом, который вздрагивал всякий раз, когда слышалась стрельба, и испытывал нервный шок, стоило мне не удержаться и кашлянуть".

    Может быть, именно во время этого печального восхождения и произошел решающий перелом: осознав до конца, что поддаваться недугу - значит обречь себя на окончательный личный крах, Че Гевара нашел в себе душевные силы и поднялся выше болезни. "Теперь воля, которую я так любовно отшлифовал, будет понукать мои хилые ноги и усталые легкие. Я заставлю их работать..." Эти слова из прощального письма родителям, написанного десять лет спустя, свидетельствуют о том, что шлифовка воли не прекращалась до конца дней Че Гевары и в этой битве изнуренного недугом человека с самим собой ни одна победа не могла быть названа окончательной...

    Сама по себе бездомная жизнь герильеро совершенно его устраивала.

    "Жилище партизана - под открытым небом. Он вешает гамак, а над ним натягивает кусок непромокаемого нейлона; под гамаком он укладывает вещмешок, винтовку и патроны... Иногда, учитывая возможность внезапного нападения, он спит, не снимая ботинок... Лучше иметь брезентовый мешок, который можно купить на рынке, или рюкзак, изготовленный шорником... Следует также иметь пальто... Сгущенное молоко является вкусным и ценным продуктом в связи с большим содержанием сахара... Таблетки от болотной лихорадки, средство от расстройства желудка, различные порошки для борьбы с паразитами... В местах, где имеются ядовитые животные, рекомендуются сыворотки... В трубке можно курить и остатки сигар, и табак из окурков...

    Книги, содержащие жизнеописания героев, история и география данной страны..."

    Облик партизана, экипированного подобным образом и закупающего продукты в тавернах, а рюкзаки у ремесленников, несколько отличается от привычного нашему представлению, но именно таким - полностью независимым от внешней среды (за исключением, естественно, магазинов и рынков) и несущим на своих плечах весь свой мир - видел истинного герильеро Эрнесто Че Гевара. Есть два вида глубинной детской радости, ощущения счастья; первый можно выразить словами: "Я в уютном убежище, здесь тепло и все свои, чужой к нам не подберется", а другой - "Я один, и никто мне не нужен, у меня есть все, в чем я нуждаюсь". Счастье Че Гевары - второго вида; погруженный в свой внутренний мир и отчужденный от окружающей его реальности, Че Гевара, по сути дела, нигде не был дома. Идея дома как убежища от внешних опасностей не привлекала его: самая грозная опасность была заключена в нем самом. Он был странником по природе и все свое носил с собой:

    "Мой походный дом - на двух лапах..."

    Именно поэтому одиночество его не страшило. Испытание кромешным одиночеством на склонах горы Туркино (трусливого учителя в расчет можно было не брать) благотворно сказалось на душевном состоянии Че Гевары:

    медленно, нехотя астма стала отступать. Впрочем, здесь сказалось и то, что, чем выше он поднимался, тем легче дышалось.

    Эрнесто понял, что может преодолеть себя, он вновь обрел уверенность в своих силах...

    Письмо его к Ильде, написанное в те дни, искрится юмором и воинственным оптимизмом:

    "Дорогая старушка! Здесь, в кубинских джунглях, живой и кровожадный, я сочиняю пламенные строки, вдохновленные Хосе Марти. Как истый солдат (я в грязи и в лохмотьях) пишу тебе это письмо на оловянной тарелке с оружием под боком и (нечто новое) с сигаретой в зубах".

    А Ильда в это время была в Аргентине. После первого (и, как выяснилось, ложного) сообщения о гибели мужа она переехала с дочкой в Лиму, и там ее настигло новое известие о разгроме отряда Фиделя Кастро... А затем родители Эрнесто прислали ей билет на самолет до Буэнос-Айреса. В аэропорту ее встречали дон Эрнесто, донья Селия, младший брат Че Гевары и его сестра. Сохранилась фотография: донья Селия, держа на руках внучку, одетую в провинциальное пышное платьице с оборочками, что-то гневно втолковывает невестке, рядом с нею Ильда, в старообразном демисезонном пальто, выглядит пожилой дамой. За спиною жены - дон Эрнесто, лысоватый, в очках, при галстуке, пытается вставить хоть слово в возбужденный монолог супруги. Первые его слова при встрече были: "Мы получили записку от Чанчо!" Ильда с жадностью вчитывалась в короткий текст на клочке бумаги:

    "Я истратил две жизни, осталось пять. Верую, что бог - аргентинец".

    Ей не нужно было объяснять, что Эрнесто пишет о своей феноменальной, кошачьей живучести. А у кошки семь жизней, это всем известно в Испаноамсрике. Значит, он был ранен дважды - и уцелел...

    Ильда прожила в Аргентине месяц. Позволила донье Селии окрестить "китаяночку" - в целях укрепления в душе старой сеньоры родственных чувств. Увы, религия в глазах доньи Селии имела лишь процедурный смысл. Предметом ее страстной веры и почти религиозного поклонения был теперь ее старший сын, ее первенец, сражающийся за счастье народов. Вообще в этом доме Че стал культом, все разговоры велись только о нем. Дон Эрнесто готов был бесконечно предаваться воспоминаниям о том, что Чанчо с детских лет проявлял себя вождем, главарем. Любящий отец пылал воинственным азартом и клялся, что если Чанчо попадет в плен, то он сам, хоть и старик, отправится в Гавану на корабле и отобьет своего сына...

    В Че Геваре дремал поэт. Он один из первых (если не самый первый) среди участников экспедиции почувствовал, что молодая герилья нуждается в своей легенде:

    это отвечало его глобально-историческому, эпически цельному видению и пониманию мира. Давно уже отмечено, что мифотворчество как форма познания свойственно людям и народам, находящимся в восторженном состоянии духа и не ведающим противоречия между мыслью и образом. Че Гевара этого противоречия не знал. Сущность события и его облик были в сознании Че Гевары слиты воедино, и потому событие, преломленное через призму его личного восприятия, порой утрачивало объективные признаки, растягивалось либо сжималось во времени и частность, деталь приобретала определяющий характер.

    Так в его "Эпизодах" возникла история предателя Эутимио, несоразмерная по времени, изобилующая величавыми рефренами, символически укрупненными подробностями и трагически завершающаяся под аккомпанемент небесного грома. Проводник Эутимио (что-то вроде нашего русского Ефима), темный деревенский мужичок, получил разрешение покинуть лагерь герильи - якобы для того, чтобы проведать больную мать, но батистовцы схватили его и предложили много денег за согласие убить Фиделя Кастро ("Один гуахиро говорил, что ему за это убийство обещали 300 песо и стельную корову"). Действуя по заранее разработанному плану, Эутимио наводил на лагерь вражеские самолеты, всякий раз исчезая перед бомбежкой, и вновь появлялся как ни в чем не бывало, пользуясь безграничным доверием партизан. В самолете-разведчике он, как грозный демон предательства, пролетал над расположением партизан, с непостижимой для крестьянина точностью указывая места нанесения бомбовых ударов,- и снова возвращался в герилью, убедительности ради принося с собою трофеи: как-то раз он притащил даже пятьдесят банок сгущенного молока, с помощью этого излюбленного продукта герильи можно было без шума и бомбометания отравить весь отряд.

    "В одну из последних ночей, перед тем как мы узнали о его предательстве, Эутимио заявил, что у него нет одеяла, и попросил Фиделя одолжить ему свое. В апреле того года в горах было холодно. Фидель сказал, что под одним одеялом все равно будет прохладно, и предложил спать вместе, чтобы можно было укрыться двумя одеялами. В ту ночь Эутимио имел при себе пистолет, который дал ему батистовский офицер, и гранаты, чтобы защитить себя во время бегства. Прежде чем лечь спать, предатель спросил меня, как организована охрана, и посоветовал "быть начеку". Мы ответили ему, что будем охранять Фиделя, сменяя друг друга. Всю ночь Эутимио был рядом с вождем революции, выжидая удобного момента, но так и не решился на это. На протяжении всей ночи судьба революции в значительной степени зависела от исхода борьбы в душе предателя, в которой желание иметь деньги и власть, вероятно, наталкивалось на угрызения совести или на страх перед расплатой..."

    Попался изменник (как это и полагается в мифе) на совершенном пустяке. Вздумалось ему похвастаться своим даром предвидения и рассказать в лагере вещий сон о гибели одного дезертира, про которую ему стало известно, когда он был у батистовцев.

    "Позднее, когда предатель Эутимио был разоблачен,- пишет Эрнесто Гевара,- нам стало ясно, почему он видел этот сон. Но тогда рассказ Эутимио вызвал настоящую философскую дискуссию о том, сбываются сны или нет. Как отвечающий за культурно-просветительную и политическую работу среди бойцов, я стал объяснять, что это невозможно и что речь может идти о случайных совпадениях... Эутимио часто говорил нам с видом предсказателя: "Сегодня будут обстреливать Лома-дель-Бурро". И самолеты действительно обстреливали Лома-дель-Бурро, а он прыгал от радости, что угадал". И наступила трагическая развязка.

    "При обыске у Эутимио нашли пистолет, три гранаты и пропуск, выданный Касильясом... Упав на колени перед Фиделем, он сам стал просить заслуженной смерти. Этот человек как-то сразу постарел, на висках стала заметной седина, которой раньше не было видно. Эта сцена была чрезвычайно напряженной. Фидель гневно осудил его предательство. Эутимио признавал свою вину и просил лишь скорейшей смерти... Когда предателя спросили, есть ли у него какие-нибудь пожелания, он стал просить нас позаботиться о его детях. Мы исполнили свое обещание. Имя Эутимио упоминается лишь в этих воспоминаниях, оно забыто всеми, даже и его детьми. Под другой фамилией они ходят в одну из многочисленных школ, к ним относятся как и ко всем детям народа страны и готовят их для лучшей жизни, но придет день, и они узнают, что их отец был казнен революционной властью за предательство... Перед расстрелом предателя разразилась очень сильная гроза, пошел ливень и стало совсем темно. И в момент, когда блеснула молния и прогремел раскат грома, закончилась бесславная жизнь Эутимио Герры. Даже близко стоявшие от места казни товарищи не слышали выстрела".

    "Придет день, и они узнают..." Это тоже характерно для мифа: возмездие, неумолимо преследующее детей за грехи отцов. Право, жаль становится бедного простака Эутимио, единственной уликой против которого, по сути дела, был выданный властями пропуск.

    Великой легендой кубинской герильи стала сама фигура Фиделя Кастро, мудрого вождя, знающего, куда вести свой народ, и наделенного высшей провидческой силой.

    Именно так, "рулевым и гениальным провидцем". называл своего брата Рауль. Такая легенда необходима была герилье, движению, ограниченному по составу к по возможностям. сильному именно тем священным трепетом. который оно внушает и друзьям, и врагам.

    "Случилось все так, как и предполагал Фидель,- читаем мы у Че Гевары.- Предсказания Фиделя сбылись... Именно его умению предвидеть ход событии мы обязаны нашей высадкой, нашей борьбой, нашей победой",

    Конечно же, эта легенда не была плодом усилий одного Че Гевары, это было коллективное мифотворчество. Интересно письмо группы командиров герильи, направленное Фиделю Кастро во время одного из боев:

    в этом письме "лейтенанты" призывают вождя беречь свою жизнь. "Чувство признательности за помощь в руководстве боем и Ваше непосредственное участие в боевых действиях... Нами движет заслуженное чувство любви и уважения к Вам, чувство любви к родине, к нашему делу. к нашим идеалам... Та ответственность, которая лежит на Ваших плечах, и те чаяния и надежды, которые возлагают на Вас вчерашние, сегодняшние и завтрашние поколения... Может быть, это сказано слишком смело и повелительно, но мы делаем это ради Кубы и во имя Кубы..." Говоря по правде, разгар боя-не самое подходящее время для такого пространного изъявления чувств. Ясно и то, что этот текст, в составлении которого участвовал и Че Гевара, предназначен был для обнародования и никакой, помимо мифотворческой, цели не преследовал. Сам Эрнесто по этому поводу замечает: "Это письмо, которое выглядит по-детски, не произвело на Фиделя никакого впечатления. Думаю, он вряд ли дочитал его до конца".

    Иными словами, пребывая в восторженном состоянии мифотворца, Че Гевара сохранял аргентинскую трезвость и здравый скептицизм. Сама концепция континентальной; революция, возросшая в сознании Че на почве испаноамериканского каудильизма, предполагала величественную фигуру вождя. На данном этапе, на этапе "кубинского эпизода", это был стеснительный, уступчивый, с глубоким почтением относящийся к общим теоретическим положениям Фидель Кастро.

    "Аси вамос марчандо... Вот так мы и идем вперед. Впереди безмерной колонны - нам не стыдно и не страшно это сказать - идет Фидель, затем лучшие кадры партии, а следом, так близко, что ощущается огромная сила, идет народ во всем его единстве..."

    Поэтически восторженное состояние духа было характерно для всех убежденных участников революционной войны. Сознание, что ты подвергаешь свою единственную жизнь каждодневному риску во имя свержения тирании и торжества справедливости, окрыляло и настраивало на эпический лад. Воспоминания ветеранов Сьерры изобилуют эпизодами, которые напоминают притчи Нового завета. Так, Луис Кресло, тот самый гуахиро Креспо, который толкал Че Гевару в спину и называл его "архентино де мьерда", рассказывает, как однажды он сварил необыкновенный суп из фасоли и овощей и понес ведро товарищам. "Каково же было мое удивление, когда этот суп Фидель приказал отдать пленным. Я бы не поверил этому, но Фидель сказал мни: "Луис, они нуждаются в этом больше, чем мы. Ведь мы уже привыкли к голоду". Подставьте вместо "Фидель" иное, вечное имя - и состояние духа герильи будет яснее...

    И все же главным летописцем и мифотворцем герильи был Эрнесто Че Гевара. Именно его перу принадлежит выдержанная в житийном стиле новелла о двух девушках - связных герильи, Клодомире и Лидии, принявших мученическую смерть: эти две прозрачные бестелесные фигуры, невесомо ступая по кубинским дорогам, продолжают свое литературное шествие уже много десятков лет. В пантеоне партизанской войны не могло, конечно, обойтись без простодушного, отчаянно храброго Пастушка, любимца всего отряда: поскольку сама герилья, и в дневниках Эрнесто не устает это повторять, есть живая легенда, законы жанра, общие для всех стран и народов, скорее всего, существуют и тут. Правда, этот кубинский Пастушок не очень похож на нашего белоголового псковского или витебского подростка: судя по фотографиям, Пастушок Сьерры был широколиц, редкоус, несколько даже полноват и имел внешность деревенского хитрована. Че Гевара, не слишком хорошо знавший психологию простонародья (в этом он заметно уступал Фиделю), тщательно записывал рассказы Пастушка о его невероятных приключениях, пока не обнаружил, что они противоречат элементарным фактам и простой хронологии: то-то потешался про себя, должно быть, неистощимый выдумщик над доверчивым "архентино". В отряде Пастушек командовал "группой смертников" и действительно проявлял чудеса храбрости, так что выдумывал он исключительно ради собственного удовольствия. Рассказывают, что в конце войны Пастушок явился в казарму городка Кайбарьен с предложением к солдатам сложить оружие. Комендант гарнизона наотрез отказался капитулировать, и тогда Пастушок сказал ему: "Ладно, потолкуйте со своими солдатами, а я пока тут подремлю". Отдельные страницы "Эпизодов" написаны в суровом и ироничном хемингуэевском ключе, другие дышат эпическим благородством. Некоторые записи Че Гевара при последующей обработке превратил в законченные новеллы, выпадающие из общего хода повествования и свидетельствующие о несомненных литературных задатках автора. Такова новелла об убитом щенке, своеобразная проба пера, даже зачин ее говорит о том, что Эрнесто не чурался творческих радостей: "Был ясный день, что не так уж часто случается в горах Сьерра-Маэстры..."

    В дневнике такая запись появиться никак не могла. Сюжет новеллы заключается в следующем: за отрядом, шедшим по следам карателя Санчеса Москеры, увязался кормившийся при кухне добродушный щенок, его отгоняли прочь, он жалобно скулил, а нужно было соблюдать тишину, и Че Гевара приказал одному из бойцов, по имени Феликс, задушить проклятую животину... Преследование противника закончилось, тем не менее, безуспешно: оставив после себя еще одно пепелище, Санчес Москера ушел. Отряд остановился в уцелевшей хижине на привал...

    "Вскоре был готов ужин: вареная свинина и немного юки. Кто-то затянул песню, подыгрывая себе на гитаре..."

    Рядом вертелась хозяйская собака - в ожидании, когда ей кинут кость. Феликс погладил ее по голове и бросил взгляд на Че Гевару.

    "Казалось, что на нас смотрел кроткими глазами... убитый щенок".

    Но это, пожалуй, единственное в "Эпизодах" отступление подобного рода: возможно, набросок к ненаписанной повести или просто след сентиментального порыва...

    В середине марта 1957 года в жизни герильи произошло знаменательное событие: в отряд пришло первое крупное пополнение. Новобранцев привез на своих грузовиках местный рисовод Уберт Матос, пути которого позднее, после аграрной реформы, решительно разошлись с революцией. Подкрепление составляло пятьдесят человек. Доставлено было и оружие:

    "Перед жадными глазами бойцов, как на выставке, расположились орудия смерти. Три станковых пулемета, три ручных пулемета "маузер", девять карабинов М-1, десять автоматических винтовок "джонсон" и шесть тысяч патронов... Мне достался новенький ручной пулемет системы Браунинга. Свою старую винтовку "томпсон", которая никогда не выстреливала в нужный момент, я выбросил..."

    Привезено было и белье с инициалами, заботливо вышитыми девушками Мансанильо: это обстоятельство приятно взволновало истосковавшихся по женской ласке мужчин.

    Помимо нравственного облегчения ("Мы не одиноки!"), у герильи появилась возможность подумать о серьезных наступательных операциях. Но прежде нужно было натаскать новобранцев.

    "Новички,- добродушно пишет Че Гевара,- пока еще болеют детской болезнью - не привыкли есть один раз в день... В вещмешках у них много ненужных вещей. Когда же мешок натирает новичку плечи, то он предпочитает выбросить из него банку сгущенного молока, чем расстаться с полотенцем".

    Отряд пополнения, под командованием капитана Хорхе Сотуса, был разбит на пять отделений, каждым командовал лейтенант. Это вовсе не означает, что в составе пополнения было пять кадровых офицеров: офицерские звания были присвоены равнинной организацией "Движения-26". Чтобы подчеркнуть отличие Повстанческой армии от вооруженных сил диктатора, решено было не присваивать младшим командирам скомпрометированные в глазах народа воинские звания сержанта и капрала (из сержантов вышел сам Батиста) и производить командиров наименьших самостоятельных подразделений в лейтенанты, отрядов - в капитаны, крупных соединений - в майоры (команданте), причем звание команданте принято было как высшее воинское звание Повстанческой армии. Так что товарищи с равнины поступили в этом вопросе строго по правилам, однако командование Сьерра-Маэстры считало, что офицерские звания новичков еще подлежат утверждению здесь, в горах. Это стало зародышем серьезной проблемы, поскольку у прибывших имелось, естественно, иное мнение.

    "Командир Хорхе Сотус,- пишет Че,- двигался в походе медленнее всех и постоянно плелся в хвосте, подавая дурной пример своим людям..."

    Эта запись свидетельствует прежде всего о том, что восхождение на пик Туркино не прошло бесследно и что "архентино де мьерда" отступил в безвозвратное прошлое. Че сумел преодолеть не только себя, но и предубеждение герильи, репутация его восстановилась, и именно ему, специалисту по кадровой работе, было поручено принять новобранцев под свое командование. Однако Хорхе Сотус категорически отказался уступить свое место, аргументируя свой отказ простейшим и оттого очень убедительным способом: не вы меня назначали - не вам и смещать. Он соглашался передать свой отряд только лично Фиделю Кастро, которого в те дни в лагере не было. Че Гевара оказался в сложном и щекотливом положении: пусть и не в прямой форме, но почти открыто, дерзко смеясь и глаза, Хорхо Сотус давал понять, что не к лицу кубинцам ходить под началом какого-то там пришельца.

    "В то время я, как иностранец, был еще обременен комплексом неполноценности и не захотел идти на крайние меры, хотя и видел большое недовольство в отряде... Мы были вынуждены принять меры предосторожности и поставить Рене Рамоса во главе пулеметного расчета на выходе из нашего лагеря, чтобы иметь гарантию - на всякий случай". Ночью 24 марта в лагерь вместе с группой ветеранов Сьерра-Маэстры вернулся "хефе максимо". Появление при свете факелов вождя "произвело впечатление не только на новичков, но и на самого Че Гевару: за время отсутствия Фидель и его товарищи договорились отпустить бороды - и явились в отряд великолепными грозными "барбудос". "Большой была разница между бородатыми бойцами и новичками, одетыми пока еще в чистую униформу, с одинаковыми аккуратными вещмешками, с выбритыми лицами..."

    И Хорхе Сотус дрогнул. Его отряд был разделен на три взвода, лишь один остался под его командованием, а два других перешли к Раулю и Альмейде. Таким образом, неуступчивый посланец равнины из капитанов был фактически разжалован в лейтенанты - и принял это безропотно: настолько внушителен был приход группы бородачей. В этом есть что-то непосредственное и мальчишеское: Фидель и его свита как будто специально находились в отлучке, отращивая бороды и поощряя друг друга ("А тебе идет, тебе тоже!"), чтобы поразить воображение новичков. Что же касается Че Гевары, то вместо капитанского звания он получил суровый выговор от вождя: за проявление нерешительности в конфликтной ситуации. С этого дня все повстанцы, по примеру Фиделя, стали в меру своих возможностей обзаводиться бородами. К великому огорчению Че Гевары, у него никак не росла настоящая борода (впрочем, и у Рауля тоже), да и на груди растительности было маловато: таких, безволосых, на Кубе называют "лампиньо".

    "Смотри, негро,- с обидой говорил Че своему другу Альмейде,- у меня на теле мало волос, но зато вот - два шрама, на шее и на груди. Разве это не мужская примета?"

    Дело было, однако, не только и не столько в бороде. Величественное явление Фиделя с его "барбудос" еще раз подтвердило, что короля играет свита, безграничное почитание, которым был окружен Фидель, собственно, и делало его вождем. А Че Гевара был, в сущности, безроден и беспросветно одинок. Как ему нужны были люди, которые бы свято ему верили! Чтобы подвергнуть новых бойцов испытанию, Че предлагал немедленно совершить нападение на какой-либо крупный военный объект, однако Фидель предпочел менее воинственный и менее рискованный способ: он повел свою армию в тренировочный поход по горным кручам. Скрепя сердце Че был вынужден признать, что такой метод проверки на выносливость тоже эффективен, и позднее, повторяя прошлое (таков был ретроспективный склад его души), применил этот метод в Боливии.



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com