Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 8

    В конце мая 1957 года произошло самое крупное и самое кровопролитное сражение за два года революционной войны: бой под Уверо. В этом бою с обеих сторон участвовали 133 человека, общие потери (убитыми и ранеными) составили 48 человек. Любителю военных мемуаров, претерпевшемуся к счету на тысячи (как будто только тысячи убитых и изувеченных придают историческим деяниям величие), можно лишь порекомендовать внести поправку на разницу в народонаселении наших стран и тем самым перевести эти данные в привычный масштаб. Военный лагерь Уверо, с гарнизоном в 53 солдата, находился на берегу моря и с трех сторон окружен был кустарником, очень пригодным для окружения.

    "Мы знали,- пишет Че,- что вокруг казармы нет особых укреплений, если не считать сваленных в разных местах бревен".

    Из глубины Сьерры к лагерю вела извилистая горная дорога, по которой на ближнюю лесопилку возили лес. Лагерь Уверо очень мешал герилье: он прикрывал выход в долины провинции Орьенте, куда рано или поздно нужно было спускаться.

    Бой продолжался три часа. Это была первая дневная атака Повстанческой армии - именно фронтальная атака, а не засада с поспешным отходом.

    "О степени плотности нашего огня свидетельствует и то, что три из пяти попугайчиков, которых солдаты держали в казарме, были убиты".

    Это обстоятельство настолько поразило воображение Че Гевары, что он включил критерий плотности огня (не обязательно прицельного) в перечень условий, необходимых для успеха фронтальных партизанских атак. Одна из пуль угодила в телефонный аппарат, и это тоже сработало на успех операции: гарнизон Уверо не смог вызвать подкрепления и самолеты. Четырнадцать солдат были взяты в плен, шестеро спаслись бегством.

    Че Гевара, мысливший континентальными категориями, понимал скромность и ограниченность этого успеха, однако в его личной судьбе победа под Уверо сыграла кардинальную, поворотную роль. Комплекс иностранца, связавший его в действиях во время первого конфликта с равниной, вновь отбросил его на второстепенные позиции, и, уходя из Уверо, "хефе максимо" предписал ему остаться с ранеными - в качестве, естественно, врача. Раненых было семеро, из них четверо не могли передвигаться самостоятельно, еще двоих, совсем тяжелых, пришлось оставить в Уверо вместе с ранеными батистовцами. Когда в Уверо прибыли правительственные войска, оставленных герильерос не уничтожили, как это нередко случалось, один скончался в военном госпитале, другой вышел из тюрьмы на острове Пинос после свержения диктатуры. Этот урок обоюдного великодушия Че Гевара усвоил на всю свою оставшуюся жизнь - и впредь с ранеными и пленными поступал точно так же, как и Фидель: раненым оказывал первую помощь и оставлял их на месте боя, пленных же, после надлежащей беседы и конфискации обуви, отпускал. Что любопытно: к местным крестьянам, пытающимся уклониться от сотрудничества с герильей, Че рекомендовал относиться куда строже, чем к пленным врагам, и не выпускать "предателей, доносчиков и изменников" из-под надзора.

    Маленький отряд Че Гевары не мог уйти от места сражения далеко: неходячих раненых приходилось нести в гамаках, а местами просто перекатывать вниз по склону - от дерева к дереву. Вдобавок начались проливные дожди, и идти стало совсем сложно: даже крестьяне, согласившиеся за определенную плату выполнять роль носильщиков, не могли ускорить передвижение. Были такие дни, когда километр удавалось пройти лишь за три часа.

    К счастью, батистовцы, напуганные атакой на Уверо, не рискнули углубиться в горы, и через несколько дней, решив, что его походный лазарет вне опасности, Че разбил лагерь и энергично занялся выхаживанием бойцов. Целью его было, не потеряв ни одного человека (а по возможности и пополнив состав), привести к Фиделю боеспособный отряд лично преданных ему людей. О своей хвори Че Гевара заставил себя забыть: раненые смотрели на него как на спасителя, как на свою единственную надежду, поддаваться приступам он просто не имел права.

    Внизу, у побережья, гулял со своим отрядом Санчес Москера: под предлогом кары за укрывательство и пособничество он грабил крестьянские усадьбы, забирая все подчистую, от кухонной утвари до скота. Это, естественно, усилило приток новобранцев: молодые деревенские парни, озлобленные грабежами, уходили в горы и, поскольку до главной базы Повстанческой армии добраться было нелегко, оказывались в расположении лагеря Че Гевары. С каждым новичком аргентинец проводил политическую беседу, прощупывая степень решимости и раскрывая, в меру необходимости, цели повстанческой борьбы. "Герильеро - это своего рода ангел-хранитель, спустившийся в данный район, чтобы всегда оказывать помощь бедняку и-в начальный период развития герильи - по возможности не трогать богатого... Идеал герильеро прост, бесхитростен и вместе с тем настолько ясен, что за него не колеблясь отдают жизнь. Почти для каждого крестьянина этот идеал - собственный клочок земли, возможность его обрабатывать и социальная справедливость".

    Очень скоро Че обнаружил для себя, что попытки выйти за пределы этого идеала если не опасны, то невероятно трудны. Был такой день, когда в лагерь-лазарет явились сразу одиннадцать добровольцев. Среди них Че запомнил одного, звали его Бандерас. За недисциплинированность, проявленную буквально в первые же дни, и в порядке назидания остальным, не привыкшим к воинским порядкам, Че лишил Бандераса звания полноправного бойца и объявил сочувствующим, то есть лицом, которое имеет право оставаться в лагере, но без оружия. Че провел немало времени в беседах с этим строптивым гуахиро, который казался ему сообразительным и любопытным, но на редкость наивным.

    "До войны Бандерас обрабатывал небольшой, отвоеванный у леса участок земли, повисший почти на самой вершине горы, и его небогатое хозяйство состояло из землянки, нескольких поросят и собаки. Он страстно любил лес и крестьянский труд... Я говорил с ним о кооперативах, но он не очень меня понимал. Он хотел обрабатывать собственную землю своими собственными силами. Однако постепенно я стал убеждать своего бойца, что лучше работать на земле совместно и что применение машин может облегчить его труд и улучшить результаты. Вне всякого сомнения, Бандерас был бы сегодня передовым тружеником... Он погиб, так и не увидев нашей победы..."

    Ох, вряд ли аргентинцу удалось убедить этого крестьянина, познавшего нехитрую радость работы на собственной земле: могучие машины и коллективный труд на крохотном участке, прилепившемся к склону горы, должны были представляться ему неумной фантазией горожанина. Че прощупывал психологию единоличника и, убеждаясь в том, насколько прочен инстинкт собственника, одновременно укреплялся в уверенности, что этот инстинкт может и должен быть преодолен путем бесед, воспитательной работы или, если потребуется, насилия. Здесь нет противоречия: многие революционеры столетия исходили - и исходят - из убеждения, что истинные цели революции могут существенно отличаться от тех, за которые человек поднимается на борьбу, и в этом вроде бы нет ничего предосудительного. Бандерас не подозревал о "тайной доктрине" герильи, а Эрнесто Гевара постоянно держал эту доктрину в уме и работал на будущее. Ему казалось, что Бандерас поддается гипнотическому воздействию революционной логики, между тем как скорее всего хитрый гуахиро только поддакивал говоруну.

    Лечение раненых и обучение новобранцев продолжалось около месяца. Че самозабвенно отдавался работе с живым человеческим материалом, он был и пропагандистом, и военным инструктором, и хирургом, и терапевтом, и даже зубодером (при этом вместо анестезии он прибегал к крепким словцам, которые помогали его жертвам претерпеть адскую боль). Когда наконец пришло время выступить на соединение с Фиделем, в распоряжении Че Гевары было уже тридцать пять вооруженных бойцов. Обобщая свой личный опыт, он рекомендует такое "отпочкование" как вернейший способ пополнения герильи:

    "Это похоже на пчелиный улей, который в определенный момент выпускает новую матку, и та с частью роя отправляется на новое место. Партизанский улей во главе с наиболее способным командиром остается в менее опасных местах, в то время как новая партизанская группа проникает на вражескую территорию, повторяя описанный уже цикл". Право, есть что-то беззащитное, детское, трогательное в таком абсолютном доверии к личному опыту. Трогательное - и таящее обещание трагического конца...

    На марше к отряду присоединялись все новые и новые добровольцы, и в основной лагерь Че Гевара привел уже 75 человек. Это была внушительная колонна, разделенная на три взвода, каждый во главе со своим капитаном. Сам Че Гевара мог также рассчитывать на капитанское звание, поскольку команданте в Повстанческой армии командовали более крупными соединениями, состоявшими из 100-150 бойцов. Однако появление Че Гевары с целым отрядом произвело на "хефе максимо" такое впечатление, что он присвоил аргентинцу майорское звание. Это произошло 26 июля 1957 года, когда командование Повстанческой армии составляло текст поздравительного письма товарищам из "Движения-26" на равнине. Когда дошла очередь до подписи Че Гевары и писарь обратился к Фиделю с вопросом, какое проставить звание, Фидель сказал ему: "Пиши - команданте".

    Друзья поздравили Че Гевару, а связная с равнины, ангел-хранитель Фиделя Селия Санчес, прикрепила к его черному берету майорскую звездочку...

    Это был триумф иностранца, совсем недавно считавшегося в отряде "тормозом" и обузой: своими собственными руками Че вылепил свой крестьянский отряд, подобрал человека к человеку, отделил злаки от плевел и сумел внушить своим бойцам безграничную веру в свое верховенство. Если смотреть объективно, то не военными успехами (их пока еще не было), не пропагандистским гением (крестьяне уследить за логикой его не могли) и не талантом наставника аргентинец расположил сердца людей, а своим усердием медика, искренним и страстным желанием поставить на ноги раненых бойцов. Бывшие раненые составляли ядро его отряда, пусть небольшое, но свято ему преданное, и все остальные прониклись верой, что Че не бросит, не даст пропасть... Именно в тот период, когда в нем проснулся профессионал (а но идеолог-любитель), Эрнесто Гевара переломил свою судьбу - уже навсегда...

    Отряд Че Гевары базировался у подножия горы, которую партизаны называли "Эль-Омбрито" ("Человечек"): два камня на ее вершине напоминали маленькую человеческую фигурку. В задачу отряда входило "атаковать любую колонну противника, которая попытается вторгнуться в районы Сьерры". Речь шла, разумеется, не о лобовой атаке, а о засадах и разного рода обходных и отвлекающих маневрах - на выигрыш времени до подхода (или, напротив, отступления) основных сил Повстанческой армии. "Можно провести аналогию между этой войной и известным танцем - менуэтом,- пишет Че Гевара, не умевший сделать в танце ни одного верного па.- Отряд-приманка втягивает врага в бой, а крупные силы все это полностью окружают по пять или шесть человек с каждой стороны..."

    Удивительна склонность людей к теоретизированию в тех областях, где у. них нет специальной подготовки: надо полагать, любому военному специалисту рассуждения Че о стратегии и тактике покажутся дилетантскими и ребяческими. Это не относится, впрочем, к чисто практическим советам, которых в книге "Партизанская война" множество. "Одним выстрелом из ружья 16-мм калибра, заряженного картечью, можно поразить цель на площади до 10 кв. м. Например, можно уничтожить и ранить оккупантов, едущих в грузовой машине, и вызвать, таким образом, общее замешательство... Надо наносить удар по головной машине, тогда среди солдат станут распространяться слухи об имеющихся там огромных потерях". Горя желанием ввязаться в бой внизу, на равнине, Че Гевара тем не менее усердно налаживал оседлую жизнь в своей зоне и проявлял при этом незаурядные администраторские способности. Одной из главных его забот было обеспечение продовольствием. Окрестные горы, кишевшие птицами и буквально гудевшие от обилия диких пчел (Куба экспортировала мед в Соединенные Штаты), давали возможность разнообразить рацион отряда, однако охота и собирательство не могли служить основным источником пропитания. Надежные крестьяне, оставшиеся в зоне "Эль-Омбрито", выращивали для герильи рис, бобы, маис. Кофе в Сьсрра-Маэстре имелся всегда, а вот соли временами недоставало. Мясо получали, конфискуя скот у "предателей" и крупных скотопромышленников.

    "В зонах латифундий,- простодушно прибавляет Че,- скот держат обыкновенно в огромных количествах... Частная собственность в военных зонах должна служить общественным интересам. Следует сказать, что излишки земли и скот, не являющийся необходимым для богатой семьи, должны перейти в руки народа и подвергнуться пропорциональному и справедливому разделу".

    Так, нигде не апеллируя к нашему советскому опыту, Че Гевара нащупывал общие положения, из которых вывел концепцию перестройки кубинского хозяйства уже после войны.

    В "Эль-Омбрито" имелось все необходимое для партизанской жизни: медпункт, оружейная мастерская, пошивочный цех, табачная фабрика, в конце 1957 года начал работать радиопередатчик. Подумывали даже о строительстве собственной ГЭС: проектом занимался студент инженерного факультета из Гаваны. Правда, Че скромно признавал, что сигареты в "Эль-Омбрито" весьма низкого качества, первая кепка, сшитая специально для Фиделя, была поднята на смех (оказалось, что такие в Гаване носят "гуагуэрос" - водители автобусов), самодельные мины на пружинках и гвоздях, расставленные на подходе к лагерю, не срабатывали... Но зато громкоговорители у дороги при появлении автоколонны врага начинали говорить из зеленых зарослей звучными голосами: "Сдавайся, каскито! Ну, что ты ищешь в этих горах? Подумай о жене и детях!"

    Стараниями Че Гевары в "Эль-Омбрито" появилась своя газета. Печаталась она на мимеографе, называлась "Эль Кубано либре" и замечательна тем, что в ней появилась первая политическая статья Че Гевары, новый набросок сформировавшейся в его сознании картины мира.

    "Итак, мы читаем и слышим о волнениях и убийствах на Кипре, в Алжире, Ифни и Малайзии... Как весь мир похож на Кубу! Всюду происходит одно и то же... Коммунистами называют всех тех, кто берется за оружие, ибо они устали от нищеты, в какой бы стране это ни происходило... Демократами называют себя все те, кто убивает простых людей: мужчин, женщин, детей. Как весь мир похож на Кубу!"

    Безусловно, это было пропагандистское упрощение, рассчитанное на огрубевшего от тягот герильи бойца: "Тебе тяжело? Но иной жизни нет сейчас на нашей планете*. Однако ни одно упрощение не проходит бесследно - во всяком случае, для человека, который не привык отрекаться От собственных убеждений и слов... Превыше всего на свете Че Гевара ценил свою цельность: ради ее сохранения он готов был пожертвовать своей головой. Другие, быть может, относятся к декларациям проще. У этого человека любая из его деклараций становилась фактом его души. Отныне Че Гевара был обречен повсюду искать подтверждения принципиальной однородности мира. Искать - и находить.

    В июле 1957 года для переговоров с командованием Повстанческой армии в Сьерра-Маэстру прибыли представители Ортодоксальной партии: Рауль Чибас и Фелипе Пасос. Первый держался отчужденно, загадочно и, как предполагает Че, тяготился пребыванием в партизанском лагере (а может быть, на него падала трагическая тень его брата, покончившего с собой на трибуне, и он не мог нащупать подобающей линии поведения), что же касается второго - то этот видный экономист с безупречной репутацией стал объектом пристального и ревнивого внимания Че Гевары, как будто предчувствовавшего, что не за горами то время, когда ему и Фелипе Пасосу придется отстаивать свои права на один и тот же государственный пост. В результате переговоров был подписан "Манифест Сьерры", содержавший призыв к созданию широкого Революционно-патриотического фронта. Этот лозунг находился в полном соответствии с тогдашними убеждениями Фиделя Кастро, не противоречили взглядам вождя и другие программные установки "Манифеста":

    отделение армии от политики, проведение в течение года демократических выборов, освобождение политзаключенных, гарантии свободы информации, восстановление устойчивости национальной валюты.

    Че Гевара отнесся к "Манифесту" отрицательно. Особое возмущение у него вызвала содержащаяся в тексте оговорка, что впредь для обсуждения любых вопросов чибасам и пасосам нет необходимости приезжать к Сьерра-Маэстру: можно встречаться в Мехико, в Каракасе, где угодно. А чего стоил туманный абзац о главе будущего правительства? "Это должен быть лидер, который соединит в себе беспристрастность, цельность, решительность и скромность, он должен быть назначен всеми патриотическими организациями страны, стоящими вне политики, поддержка которых освободит Временное правительство от любого партийного обязательства. Людей, способных выполнять эту роль, на Кубе имеется в избытке".

    "Конечно,- саркастически замечает Че Гевара,- кто-кто, а Фелипе Пасос прекрасно понимал, что избытка в таких людях нет и что в этой конкретной обстановке самым подходящим человеком для этой роли является только он".

    Дальнейшие события развивались таким образом, что у Че Гевары появились основания доказать вождю, что он стал жертвой мошенничества: ты сиди здесь, в горах, а они будут действовать на свободе от твоего имени, но в своих целях. В начале ноября того же 1957 года в Майами состоялось совещание семи кубинских политических организаций, находившихся в оппозиции к режиму Батисты. На этом совещании Фелипе Пасос по собственной инициативе представлял "Движение 26 июля" и, не имея от Фиделя на то полномочий, подписал от имени "Движения" так называемый "Пакт единства", в котором объявлялось о создании Хунты кубинского освобождения. Хунта наделялась правом одобрять состав правительства, на пост временного президента предлагалась кандидатура Фелипе Пасоса, что же касается Повстанческой армии, то она должна влиться в регулярные вооруженные силы республики.

    Че Гевара назвал это совещание "отвратительным актом мужеложества", а Фидель Кастро направил всем его участникам гневное письмо: "Одни сидят за границей, в уютном городе, расположенном за пределами нашей страны, другие находятся на Кубе и сражаются за реальную революцию... все это представляет собой гнусную ловушку".

    Верховный вождь торжественно заявил, что "Движение-26" не намерено участвовать во Временном правительстве и отказывается от каких бы то ни было бюрократических постов, но "никогда не откажется вести народ и руководить им из подполья, из Сьерра-Маэстры или из могил, откуда нам шлют свои заветы погибшие товарищи... Чтобы умереть с честью, компания не нужна". Че Гевара был очень доволен тем, что верховный вождь герильи так четко отреагировал на "Пакт Майами" и спутал карты "предателей дела революции" (которых сам же Че определял как "цвет кубинской олигархии", что предполагало, что никакого дела революции они не предают, а, напротив, оперативно делают собственное дело... впрочем, этого противоречия запальчивый аргентинец никогда не замечал). Авторитет теоретика возрос настолько, что он уже мог себе позволить открытое противопоставление своей позиции и взглядов вождя.

    "По своей идеологии, это знает и Фидель, я принадлежу к тем, кто считает, что спасение мира находится за так называемым "железным занавесом", и рассматриваю наше "Движение" как одно из многих, вызванных стремлением буржуазии освободиться от цепей империализма. Я всегда рассматривал Фиделя Кастро как подлинного лидера левой буржуазии, хотя по своим личным качествам он столь блестящая фигура, что стоит намного выше своего класса... Чего я никогда не ожидал, так это столь радикального поворота в его высказываниях по поводу "Пакта Майами".

    Зоркий взгляд непримиримого помог Че Геваре заметить и другую опасность, которая угрожала монолитности герильи - теперь уже не со стороны попутчиков и всяческих "друзей народа", а со стороны равнинных организаций "Движения 26 июля". Впервые Че столкнулся с оппозицией "равнинных товарищей", когда принимал под свое командование отряд Хорхе Сотуса. С тех пор противоречия углубились, и на то были серьезные основания. Равнинные организации вели свою борьбу с диктатурой в условиях глубокого подполья, они вербовали сторонников среди городской бедноты, интеллигенции, среди сельскохозяйственных рабочих, занятых на сахарных плантациях и заводах.

    "Революционеры из равнинных районов стояли на позиции организации во всех городах массовых выступлений трудящихся, которые со временем выльются во всеобщую забастовку и приведут к свержению батистовской диктатуры. На первый взгляд эта позиция казалась даже более революционной, чем наша; но это лишь на первый взгляд. В действительности же политическое сознание сторонников этой точки зрения было недостаточно высоким, и всеобщая забастовка в том виде, как они ее понимали, не соответствовала требованиям момента".

    Надо сказать, что возражения Че Гевары .против стратегии равнины не. представляются особенно внушительными. Че исходил из убеждения, что герилья есть движение исключительно крестьянское, психология наемных рабочих была ему незнакома, он недостаточно ясно представлял себе, какие интересы могут подвигнуть горожанина на борьбу с тиранией,- и медленно, но неуклонно шел к прямому противопоставлению деревни и города, к войне всемирной деревни против всемирного города. Это смещение не было заметно ему самому, но началось оно именно в Сьерра-Маэстре.

    И вновь развитие событий подтвердило его правоту. На 9 апреля 1958 года была назначена всеобщая забастовка. В тот день ровно в одиннадцать часов утра три кубинских радиостанции одновременно начали передавать песенку "Марселино, хлеб и вино". Это было сигналом к прекращению работы. Однако парализовать жизнь страны и нанести таким образом удар по режиму не удалось. Значительная часть кубинских трудящихся в те годы занята была на полукустарных предприятиях, подпольщики "Движения 26 июля" не сумели провести подготовительную работу на каждом из них, а всеобщая забастовка - это грозное оружие лишь тогда, когда она становится именно всеобщей. Иными словами, равнина себя не оправдала, и как только стало ясно, что забастовка провалилась, руководители равнинных организаций были вызваны в Сьерра-Маэстру к верховному вождю.

    В совещании Национального руководства "Движения-26", состоявшемся третьего мая, впервые участвовал иностранец - гражданин Аргентины Эрнесто Че Гевара, непримиримое отношение которого к стратегии равнины было известно всем. Командующий равнинной милицией, считавший, что его отряды в состоянии занять Гавану, был обвинен в авантюризме, в недооценке сил тирании и отстранен от руководства. Такая же участь постигла товарища, отвечающего за связь с городскими рабочими: ему было предъявлено обвинение в сектантстве, субъективизме и путчистских тенденциях. Смещен был и командующий боевыми дружинами, которые должны были выступить в том случае, если Повстанческая армия спустилась с гор: с ним Че Гевара незадолго до забастовки вел ожесточенную переписку, упрекая его в узости кругозора и в прочих профессиональных болезнях подпольщика. Короче, равнина была полностью разгромлена и общее руководство "Движением" перешло к Сьерра-Маэстре.

    Вскоре после этого совещания, которое Че Гевара в своих "Эпизодах" назвал решающим, Батиста начал генеральное наступление на Сьерра-Маэстру. Против Повстанческой армии, насчитывающей не больше тысячи бойцов, двинулись четырнадцать батальонов и семь отдельных рот специального назначения. С самолетов разбрасывались листовки с предложением прекратить сопротивление: "Соотечественник! Если ты оказался замешанным в антиправительственном заговоре и в настоящее время продолжаешь находиться в горах, у тебя еще есть возможность одуматься и вернуться в лоно своей семьи, приходи к командиру ближайшего воинского подразделения с винтовкой на плече и с поднятыми руками". Ниже помещались фотографии добровольно сдавшихся в плен, чаще всего это была грубая фальсификация. В других листовках за голову Фиделя Кастро предлагалось сто тысяч песо - в сочетании с гарантией, что имя Гражданина, получившего эту сумму, навсегда останется в тайне. В ход пошли и напалмовые бомбы: диктатор взялся за дело всерьез. Однако наступательный азарт его генералов был в значительной мере напускным: за спиной Батисты военные переговаривались с Фиделем по радио, предупреждали Сьерра-Маэстру о начале боевых операций, предлагали совершить совместный военный переворот. Даже секретный шифр армии кто-то передал в Сьерра-Маэстру. В числе потенциальных союзников герильи оказались генерал Кантильо (он планировал генеральное наступление на Сьерру) и полковник Нейгарт, начальник юридического управления вооруженных сил. Все это было превосходно, но Эрнесто Гевара бдительно следил за ситуацией: как бы не случилось так, что "хефе максимо" пойдет на соглашение с этими кандидатами в гориллы и они уведут у него из-под носа победу в самый последний момент.



    По всем вопросам пишите : comm@voroh.com