Проект
Коммунизм - будущее человечества



Разделы

  • Книги
  • Публицистика
  • Фотоальбом
  • Тексты песен
  • Гостевая книга
  • Книги: Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


    Алексеев Валерий Алексеевич Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары


  • Содержание
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • Часть 4
  • Часть 5
  • Часть 6
  • Часть 7
  • Часть 8
  • Часть 9
  • Часть 10
  • Часть 11
  • Часть 12
  • Часть 13
  • Часть 14
  • Часть 15
  • Часть 16
  • Часть 17
  • Часть 18
  • Часть 19
  • Часть 20
  • 9

    Еще в феврале 1958 года через комитет поддержки "Движения-26" в Нью-Йорке Ильда переслала мужу письмо, в котором попросила разрешить ей приехать на Кубу: она хотела быть со своим любимым в горах и помогать ему всем, что в ее силах. А что касается дочки, то Ильда Беатрис уже подросла и может жить со стариками, неважно - в Буэнос-Айресе или в Лиме. Как раз в те дни, когда это письмо дошло до лагеря "Эль-Омбрито", Че Гевара израсходовал еще одну из своих кошачьих жизней: в перестрелке, стоя за недостаточно толстым стволом дерева (так он сам об этом рассказывает), он был ранен в левую ногу, и боец Мачадито, позже ставший министром здравоохранения Кубы, с помощью обыкновенной бритвы извлек карабинную пулю. Сообщение об этом событии появилось в газетах Латинской Америки, но кубинская правительственная печать по своим соображениям его опровергла: "Что касается ранения известного аргентинского коммуниста Че Гевары, то сведений, подтверждающих это, не имеется. Информация об участии в боевых действиях главарей повстанцев не соответствует действительности. Известно, что они скрываются в труднодоступных горных пещерах".

    Ответ Эрнесто на просьбу жены (письмо от него, тоже через Нью-Йорк, она получила только в июле) был отрицательным: нет, писал он Ильде, сейчас ты приехать на Кубу не можешь, борьба вступает в опасную стадию, и скоро начнется наше наступление, так что оседлая жизнь подходит к концу. В самом деле, батистовские планы окружения Сьерра-Маэстры к тому времени отошли в прошлое (для того чтобы сомкнуть кольцо, диктатору не хватило каких-нибудь семи километров), и упускать инициативу Повстанческая армия не могла. Пора было спускаться с гор и выходить на равнину.

    21 августа 1958 года команданте Эрнесто Че Гевара получил от Фиделя Кастро приказ встать во главе Восьмой колонны, спуститься со Сьерра-Маэстры и пройти по равнине в провинцию Лас-Вильяс, к горам Эскамбрай.

    Главнокомандующий уполномочил Гевару создать военную администрацию на территории, которая окажется под его контролем, и вступить в контакт с вооруженными отрядами оппозиционеров, действующих в Эскамбрае. Уже сама мысль о том, что там действует другая герилья, настораживала Че Гевару: он предчувствовал осложнения при контакте - и не ошибся.

    Время для спуска с гор было не самое подходящее: начинался сезон дождей. В распоряжении Восьмой колонны имелись четыре грузовика, и Че Гевара надеялся проехать по равнинным дорогам на большой скорости, с ветерком. Удалось же это Раулю Кастро: по Центральной автостраде, находившейся под круглосуточным контролем армии, команданте Рауль мчался десять часов - без единого выстрела. Однако повторить успех Шестой колонны Че Геваре не удалось: машина с горючим и амуницией была перехвачена батистовцами, а без запаса бензина марш-бросок, рассчитанный на четверо суток, был невозможен, и бесполезные грузовики пришлось сжечь. Выступили в ночь на 31 августа, часть поклажи везли на лошадях: гранатомет, ящики с патронами, палатки и вообще все необходимое для бивуака. Дождь, непролазная грязь, когда циклон утихал - налетали тучи москитов. До первого привала удалось пройти всего десять километров. На отдых расположились в пальмовой роще, к стволам пальм привязывали веревки гамаков. Однако отдых был непродолжителен: со словами "Идти надо, а не спать!" команданте обрубил веревки, и марш продолжался. Равнина казалась огромной, по обе стороны от дороги тянулись залитые водой рисовые чеки, и с наступлением дня колонна оказалась вся на виду, словно цепочка муравьев, ползущих по большому блюду. "Когда пролетает в высоте самолет, кажешься себе маленьким и беззащитным".

    Это строка из письменного донесения Че Гевары Фиделю. Невозможно даже вообразить, чтобы подобное написал маршал Жуков, например, обращаясь в Ставку.

    Много позже на основе равнинного опыта Че Гевара разработал тактику марш-бросков по открытым дорогам. "Авангард движется в ста-двухстах метрах впереди колонны. Арьергард - на некотором удалении от остальной части отряда, наблюдая за дорогой и по возможности уничтожая следы. На боковых дорогах должны быть расставлены дозоры, которые снимаются, когда проходит последний боец".

    Некоторые рекомендации, которые Че Гевара дает в своем пособии, дышат мальчишеской наивностью. Так, он рекомендует подпиливать по пути телеграфные столбы, "затем легким толчком валят один, и он потащит за собой остальные, что приведет к нарушению телефонно-телеграфной связи на огромных расстояниях". Быть может, этот совет позаимствован из фантастических рассказов Пастушка, равно как и рекомендация разрезать металлические мосты по ночам с помощью автогенного аппарата: "Подрезаются главные прогоны и верхние балки, поддерживающие все сооружение. Затем проделывают такую же работу на другом конце моста. После этого мост падает и разрушается. Таков наиболее эффективный способ уничтожения металлических мостов без динамита".

    Все очень просто, особенно в ночной темноте, когда работать с автогенным аппаратом никто не мешает... Право, это какая-то другая война, ее подобает вести играючи и с удовольствием. А может быть, это мы относимся к военной страде по-азиатски угрюмо.

    Да, густонаселенная равнина, безлесная, изрезанная проселочными дорогами, опутанная сетью телефонных проводов, была не самым благоприятным местом для ведения партизанской войны. Позднее Че Гевара, со свойственной ему математической резкостью мышления, сформулировал следующий закон:

    "Для партизана возможность оседлого образа жизни обратно пропорциональна степени промышленного развития данной местности. Чем больше благоприятных условий, облегчающих жизнь человека, тем более кочевой и неспокойной будет жизнь партизана".

    В одном из донесений Че Гевара с гордостью сообщает Фиделю, что в местечке Леонеро, центре рисоводчества, ему удалось заложить основу профсоюза сельскохозяйственных рабочих: это был первый опыт непосредственного вмешательства Че в дела пролетариата. Впрочем он тут же честно признает, что опыт оказался не слишком удачным:

    "Когда я повел с рабочими разговор о взносах, они не дали мне говорить. Похоже, размеры взносов оказались для них слишком высоки..."

    Классовое самосознание равнинных крестьян его также разочаровало ("Причина заключается в том, что в силу условий жизни эти люди превратились в рабов"), хотя отбоя от желающих примкнуть к колонне не было:

    "Нас буквально осаждали толпы безоружных людей, просящих принять их в отряд. Среди них я обнаружил даже одного душевнобольного, страдавшего сильным приступом военного психоза".

    Единственной асфальтированной дорогой в этих местах было Центральное шоссе, но идти по шоссе было слишком рискованно, а проселочные дороги развезло от дождей, мелкие речушки, порою даже не обозначенные на карте, вышли из берегов и превратились в бурные потоки, переправа через один такой ручеек заняла восемь часов. Некоторые бойцы пробовали идти босиком, но трава па равнине была жесткая, как осока, с режущими краями, а кроме того, местные жители предупреждали, что здесь свирепствует страшная болезнь босых ног, так называемая "масаморра", превращающая человека в калеку.

    Естественно, продвижение отряда из ста пятидесяти человек не могло остаться незамеченным: за Восьмой колонной следили с воздуха, батраки сообщали о ее появлении своим хозяевам, а все поместья имели телефонную связь с городом. Однако первая неделя похода прошла сравнительно спокойно: сельские жандармы в желтой униформе, появляясь у дороги, тут же уходили прочь, а регулярные войска не обнаруживали своего присутствия вовсе.

    Параллельно Восьмой колонне в сторону Эскамбрая двигалась колонна Камило Сьенфуэгоса, значительно лучше вооруженная и подготовленная к походу, между обоими отрядами было что-то вроде соперничества, отголоски которого то и дело встречаются в воспоминаниях бойцов Камило:

    "Наконец подошла колонна Че Гевары... Восьмая колонна снова нарвалась на засаду..." Именно соседство Камило Сьенфуэгоса и подвело однажды ночью Че Гевару: на вопрос из темноты "Кто идет?" бойцы головного дозора ответили: "Двадцать шестое июля", и началась стрельба. От неожиданности бойцы побросали вещмешки и, отступая, оказались окруженными в зловонном болоте, лишь чудом удалось уйти от разгрома.

    "Едва только мы пришли в себя, как пошел сильный дождь, это несчастье нашего климата..."

    Захваченные вещмешки с документами, записными книжками и списками личного состава позволили генералу Табернилье сообщить по радио, что "орды Че Гевары разгромлены": в качестве доказательства правительственное радио называло фамилии - подлинные вперемешку с вымышленными. Впрочем, Камило Сьенфуэгос тоже не избежал засады, и его дневник, который он вел с самого начала кампании, попал в руки врага. Неосторожность в обращении с записями сыграла в Боливии роковую роль в судьбе самого Че Гевары.

    "Однако, когда обстановка стала совсем критической, когда измученных людей можно было заставить двигаться только бранью, оскорблениями, мольбой и всякого рода ухищрениями, вдали на западе засверкало голубое пятно горного массива... При виде горной цепи люди оживились, у них откуда-то появились новые силы... Горы синели вдали, притягивая нас к себе, как магнит. Но раньше, чем мы достигли гор, нам пришлось проделать нелегкий путь через болота, рисовые плантации, поля сахарного тростника, переправиться через реку Саса, которая является, пожалуй, одной из самых широких рек на Кубе, и 15 октября, ночью, пробиться сквозь последний вражеский заслон..."

    Там, в предгорьях Эскамбрая, в селении Эль-Педреро, личная жизнь команданте Гевары претерпела крутой поворот: в его судьбу вошла Алеида Марч. Юная кубинка с прелестными, безукоризненно правильными чертами лица, совершенно не похожая на "китаянку" Ильду, пришла в отряд добровольцем и вскоре завоевала сердце грозного командира Восьмой колонны. Вообще-то Че Гевара, высоко ценивший мужское партизанское братство, недоверчиво относился к присутствию в герилье женщин: "Диктаторы пытаются засылать в партизанское подполье агентов-женщин. Иногда связи женщин со своими начальниками приобретают открытый и почти бесстыдный характер, но бывает и так, что раскрыть подобную связь вообще невозможно. Вот почему необходимо вообще запретить связь с женщинами. В условиях подполья, когда революционер готовится к войне, он должен стать аскетом". Такая позиция нам достаточно хорошо известна, и в ней имеется суровая и заслуживающая уважения логика, которая, как это исстари водится, приходит в неизбежное столкновение с живой жизнью. Однако Че Гевара, писавший эти строки уже после того, как его союз с Алеидой стал свершившимся фактом, вовсе не кривил душой: к этому он был решительно неспособен. Если вчитаться в приведенную цитату из его наставления будущим герильерос, можно заметить, что речь идет о подполье, готовящемся к партизанской войне. Что же касается отрядной, походной, лагерной жизни, то присутствие в ней женщины не кажется ему неуместным:

    "Женщина может участвовать в самых тяжелых работах, идти в бой плечом к плечу с мужчинами и вопреки утверждениям некоторых морально не разлагает армию своим присутствием... Женщины могут заниматься тем, чем они занимаются в мирное время: вкусно готовить пищу, учить грамоте крестьян данной зоны. При соблюдении законов партизанской жизни людям, которые ничем себя не скомпрометировали, можно разрешить вступить в брак, если они любят друг друга".

    Не исключено, однако, что такое разграничение подполья и герильи не входило в первоначальные планы книги "Партизанская война": сама жизнь заставила Че Гевару отступить с позиции строгого аскетизма. Рядом с Фиделем Кастро в горах Сьерра-Маэстра неотлучно находилась Селия Санчес. Девушка из богатой семьи, она примкнула к подполью, позже перебралась в горы, стала личным секретарем главкома, научилась обращаться с оружием. Вот как добродушно рассказывает о ней в своих воспоминаниях ветеран герильи команданте Луис Креспо:

    "Среди самых храбрых хочется отметить нашего замечательного стрелка - девушку по имени Селия Санчес. Заняв удобную позицию на самом высоком месте, она вела оттуда меткий огонь по противнику".

    К этому можно только добавить, что имя Селии Санчес, известное всей Кубе (бульварные газеты изображали ее "демонической личностью", имеющей огромное влияние на Фиделя)" вряд ли нуждалось в такой лестной рекомендации.

    В Сьерра-де-Кристаль верной спутницей Рауля Кастро была Вильма Эспин; Миловидная молодая женщина, дочь управляющего знаменитыми заводами Баккарди (после революции, кстати, вступившего в ряды народной милиции), она бросила университет и ушла в горы, чтобы вместе с "двумя сумасшедшими" ("дос локос", так называли братьев Кастро в ее семейном кругу) сражаться против диктатуры.

    Присутствие этих женщин, несомненно, только украшало герилью, делало ее более человечной и привлекательной в глазах кубинцев. Суровое морализаторство, к которому был склонен Че Гевара, постоянно, в целях экономии времени, упрощавший живую жизнь, вряд ли могло найти положительный отклик в душах его бойцов. И герилья с пониманием и сочувствием отнеслась к тому, что судьба в лице Алеиды Марч настигла непримиримого идеолога. Впрочем, положение, в котором оказался Че Гевара, было достаточно сложным и щекотливым, и, надо полагать, это стоило ему немалых душевных терзаний.

    Горы Эскамбрая оказались не слишком гостеприимны. Эту зону считал своей вотчиной Второй революционный фронт, вождь которого, команданте Каррера, неприязненно отнесся к появлению в предгорьях чужаков. "Когда после длившегося 45 дней тяжелейшего марша бойцы моей колонны вторжения, выбившиеся из сил, с окровавленными и изъеденными язвами ногами, достигли наконец Эскамбрая, мне было передано необычное по содержанию, пространное и оскорбительное письмо, подписанное майором

    Вкратце содержание письма сводилось к тому, что Восьмая колонна не должна подниматься в горы до тех пор, пока не будут даны убедительные разъяснения, для чего, собственно, она прибыла. В этой связи командир колонны должен немедленно явиться к майору Каррере.

    "Остановиться среди болот?- возмутился Че.- Это уж слишком!

    Он привел свой отряд к подножью горы Дель-Обиспо и, разбив там свой первый за полтора месяца лагерь, отправил разведгруппу в условленное место, где должна была храниться амуниция и, главное, обувь, в которой бойцы особенно нуждались. Однако тайник был уже опустошен людьми команданте Карреры. А в провинциальном комитете "Движения-26" на просьбу о помощи ответили так: "Если Че пришлет просьбу в письменной форме, мы ему поможем; если нет, то пусть он катится на все четыре стороны".

    Недружелюбный прием, оказанный Че Геваре в горах Эскамбрая, был, в общем-то, объясним: приближался конец тирании, и, в предвидении новой борьбы за власть, различные группировки вооруженных оппозиционеров стремились застолбить за собою хотя бы те зоны, в которых они воевали. Любая насильственная революция тяготеет к монополии на власть, единовластие заложено в самой природе вооруженной борьбы, и на определенном этапе ожесточение начинает вызывать не враг, дни которого сочтены, а самонадеянный союзник с его претензиями, попутчик, примазавшийся к революции в предвидении дележа добычи... хотя, казалось бы, нет ничего преступного и даже порочного в том, что по мере приближения победы в борьбе за общенародный демократический идеал к революции начинают тянуться все те, кто колебался и просто робел.

    Начался долгий и изнурительный торг: "Этот населенный пункт вы не имеете права атаковать, поскольку он находится в зоне наших боевых действий. А в этом районе вы можете, так и быть, проводить перераспределение земли, но лишь при том условии, что право собирать подати с крестьян остается за нами".

    "Так и было заявлено: собирать подати!" - возмущался Че Гевара, хоть сам призывал облагать местное население налогами, заботясь лишь о том, чтобы это не приводило к полному хозяйственному истощению. В те дни его впервые увидел член руководства "Движения-26" в провинции Лас-Вильяс Энрике Олтуски. Вот как он описывает грозного пришельца из Сьерра-Маэстры:

    "Это был коренастый человек в берете, из-под которого ниспадали очень длинные волосы. Редкая борода. На плечах - черный плащ, рубашка с открытым воротом. Пламя костра и усы делали его похожим на китайца. Я подумал о Чингисхане. Блики, отбрасываемые костром, плясали на его лице, придавая ему самое неожиданное фантастическое выражение". Это, пожалуй, самый выразительный словесный портрет героя революционной войны: другие мемуаристы склонны замечать лишь романтическую бледность команданте Че Гевары, его расширенные, как у большинства астматиков, глаза и обезоруживающую улыбку.

    Надо полагать, Энрике Олтуски застал Че Гевару в недобрый час. Зашел разговор об аграрной реформе, на эту тему в те дни не мог спокойно рассуждать никто:

    у каждого имелась своя программа, каждый считал, что знает точный ответ на вопрос, как следует поступить с землей. "Необходимо обложить большими налогами латифундистов, чтобы выкупить землю их же деньгами,- так считал Олтуски.- А потом эту землю следует продать гуахиро по ее реальной стоимости, если нужно - в рассрочку". Эта программа, не лишенная разумной основы, привела Че Гевару в исступление: он считал, что земля должна быть передана крестьянам безвозмездно, и не принимал доводы, согласно которым бесплатно полученная земля предполагает беспечное отношение к ней гуахиро, который будет обрабатывать лишь ту ее часть, что необходима для пропитания его семьи, что приведет к падению сельскохозяйственного производства, как это случилось в Мексике при Карденасе (и много позже в Чили при Альенде). Че Гевара не желал ничего слушать.

    "Вот какой ты сукин сын!- кричал он своему оппоненту.- Ты такой же, как и все с равнины! Какое же ты дерьмо!.." Но мере расширения зон, где власть осуществляла герилья, на первый план выступил очень болезненный вопрос о неизбежности столкновений с североамериканцами. Трудно сказать, как справился бы с этой сложностью Че Гевара, но его этот вопрос касался значительно меньше, чем Рауля Кастро, территория которого имела границу с военной базой США в Гуантанамо (или, как говорят местные жители, в Кайманере). Предчувствуя близкий конец, Фульхенсио Батиста отчаянно пытался спровоцировать столкновения между герильей и морской пехотой США, .чтобы вынудить Вашингтон на открытое военное вмешательство, к которому североамериканцы не были склонны, поскольку не видели в герилье непосредственной угрозы своим интересам. Разумеется, Вашингтон знал, что в руководстве герильи имеются люди, непримиримо настроенные по отношению к империализму янки ("Куба-лишь мелкий инцидент,- заявил корреспонденту "Нью-Йорк таймс" Че Гевара.-Вы проиграете во всех концах света!"), однако считалось, что Фидель Кастро связан обязательствами перед своими состоятельными соотечественниками, живущими в США, от которых он получал серьезную финансовую и материальную помощь, а кроме того, в программе "Движения 26 июля" не было никаких радикальных антиимпериалистических установок, да и сам Фидель был осторожен и рассудителен в своих действиях и высказываниях. Так, он отдал Повстанческой армии приказ уклоняться от соприкосновения с морской пехотой, находящейся в Кайманере, не причинять ущерба имуществу США на Кубе и не чинить насилия по отношению к североамериканским гражданским специалистам.

    Со своей стороны, правительство США еще в марте 1958 года, до начала генерального наступления на Сьерра-Маэстру, наложило эмбарго на поставки оружия батистовскому режиму. Впрочем, напалмовые бомбы и ракеты "воздух-земля" продолжали поступать в Гавану и военные самолеты Батисты заправлялись в Гуантанамо до. конца войны. Стремясь вовлечь североамериканцев в военные действия. Батиста пускался на всевозможные уловки: то демонстративно выводил свои войска из района водонапорной станции, снабжавшей водой Кайманеру, и объявлял, что теперь-то водопровод будет перерезан повстанцами, то завязывал бессмысленные с военной точки зрения бои в Никаро, где находились американские никелевые заводы, а потом инсценировал паническое отступление. Фиделю Кастро приходилось проявлять немало изобретательности, чтобы убедить Вашингтон (в том числе и по дипломатическим каналам), что на интересы США герилья не посягает.

    Разумеется, не все инциденты удавалось предотвратить. Каждое воскресенье морские пехотинцы США отправлялись на автобусах в увольнение в город Гуантанамо, находившийся за пределами базы. И вот 27 июня бойцы Рауля Кастро перехватили один такой автобус, в котором находилось 29 североамериканских солдат. Соединив их с двадцатью гражданскими специалистами США, задержанными на никелевых заводах и в конторе "Юнайтед фрут", Рауль составил из них группу "международных свидетелей" (этот остроумный термин предложила его жена Вильма Эспин, поскольку ни пленными, ни заложниками этих людей назвать было нельзя), чтобы они подтвердили факт использования батистовцами вопреки эмбарго североамериканских бомб и ракет. В "противосамолетную операцию" вмешался консул США, потребовавший немедленного освобождения соотечественников, и тогда Рауль (по его собственным словам) не выдержал и взорвался:

    "А что мне за дело до вашего правительства? Мне все равно, понравится это вашему правительству или нет. Для меня важнее мой народ".

    Что характерно для подобных ситуаций, сами "международные свидетели" набросились на консула с упреками и обвинениями в адрес собственного правительства, не соблюдающего эмбарго:

    "Мы не для этого платим налоги!"

    Консул показал команданте Раулю экземпляр "Нью-Йорк таймс" с сообщением о том, что главнокомандующий приказал освободить всех задержанных. Рауль отвечал ему, что такого приказа он еще не получал. И только когда приказ передали по "Радио Ребельде", "международные свидетели" были освобождены и вывезены из зоны герильи на вертолете. На прощание они заявили представителям прессы, что с ними обращались хорошо.

    Но такие инциденты были скорее исключением, чем правилом: обе стороны, и герилья, и США, проявили достаточную рассудительность, а в некоторых районах Кубы было налажено что-то вроде сотрудничества. Так, североамериканские компании исправно платили введенные герильей налоги - в обмен на гарантию сохранности имущества и жизней граждан США, а "Моа Бэй Майнинг Компани" предоставляла своих людей и бульдозеры, чтобы прокладывать для герильи дороги. В декабре 1958 года Повстанческая армия приступила к взятию городов. Диктатура была парализована: сельские районы острова находились под контролем герильи, основные магистрали перерезаны, городские гарнизоны в большинстве случаев не могли рассчитывать на подкрепления, их командование зачастую помышляло лишь о том, как бы сохранить лицо при капитуляции. Превосходство герильи было более психологическим, чем военным: вся страна связывала свои надежды на окончание войны только со свержением диктатуры.

    16 декабря, взорвав мост через реку Фалькон и перекрыв таким образом движение по Центральному шоссе в самой середине острова. Восьмая колонна подошла к городу Фоменто. Этот город лежал в стороне от автострады, однако гарнизон его насчитывал полтораста солдат, и оставлять такое крупное соединение противника у себя за спиной Че Гевара не мог: ведь ему предстояло двигаться на запад, к городу Санта-Клара, где сходятся все транспортные пути острова. Занять Санта-Клару означало перерезать остров надвое и открыть себе прямой путь на Гавану. Не дождавшись подмоги, гарнизон Фоменто выкинул белый флаг. 21 декабря Восьмая колонна вошла в Кабайгуан. Здесь во время уличного боя Че Гевара неудачно спрыгнул с крыши дома и сломал предплечье левой руки. Так, с рукой на черной перевязи, команданте и вышел на финишную прямую революционной войны. На фотографиях тех дней за его плечами то и дело видишь стройную красавицу в оливковой униформе с оружием в руках - Алеиду Марч.

    Оформляя в книге "Партизанская война" свой опыт взятия городов, Че Гевара пишет:

    "Борьба в пригородах почти полностью парализует торговую и промышленную жизнь в данном секторе, порождает среди населения беспокойство, тревогу и до известной степени даже примиряет городских жителей с мыслью о необходимости принятия решительных мер, способных положить конец тревожному состоянию неопределенности... Нужно оставить город без света, воды, средств сообщения, с тем чтобы жители осмеливались выходить на улицу лишь в определенные часы. Если все это будет достигнуто, моральный дух противника упадет, а благодаря этому скорее созреет плод, который можно будет сорвать в нужный момент".

    Проскальзывающая в этих рекомендациях склонность отождествлять город с противником отражает, по-видимому, не конкретную практику декабрьских боев, а линейную логику противопоставления сельской герильи городу как носителю антинародной административной власти - логику, выкристаллизовавшуюся при последующей обработке дневниковых записей и отбрасыванию деталей и подробностей, с точки зрения этой логики несущественных. Практика же тех дней была такова, что городское население если не с восторгом и ликованием встречало повстанцев, то, во всяком случае, не пыталось им противостоять, а во многих случаях даже содействовало (ну, скажем, владельцы личных автомобилей ставили свои машины поперек узких улиц, препятствуя при этом, разумеется, не повстанцам, у которых не было ни танков, ни броневиков): тирания вызывала у горожан неприязнь и презрение уже тем, что так жалко и бессмысленно цеплялась за жизнь, продлевая и свои конвульсии, и то самое "тягостное состояние неопределенности", о котором говорит Че Гевара. Сохранилась любопытная фотография декабрьских дней: по неширокой, скверно заасфальтированной улочке провинциального городка проходит нестройная цепочка бойцов Повстанческой армии, увешанных оружием, с вещмешками за спиной, а рядом, по обочине, оживленно беседуя о чем-то своем, идут не спеша две толстушки-горожанки...

    Санта-Клара была орешком покрепче, чем какой-нибудь Фоменто, гарнизон которого не рискнул принять бой. В Санта-Кларе было не меньше дюжины танков (точнее, танкеток на колесном ходу), у подножия горы Каниро стоял бронепоезд, а в распоряжении Че Гевары имелся лишь один гранатомет без гранат. С бронепоездом пришлось потрудиться: в нем укрылись 400 батистовцев во главе с командующим инженерными войсками Батисты полковником Лейвой. Когда укрепленные позиции на горе были взяты, бронепоезд отошел в глубь города. Видимо, полковник хотел увести машину на железнодорожную магистраль, но повстанцы бульдозером разворотили пути, и, маневрируя, бронепоезд в конце концов завалился набок, словно выброшенный на берег кит. Тогда его стали забрасывать бутылками с горючей смесью, и офицеры полковника Лейвы запросили пощады с условием, что их невредимыми доставят в Кайбарьен. Так и было сделано. Долго любовались повстанцы поверженным левиафаном, извлекая из его утробы военные трофеи и фотографируя со всех сторон бронированный локомотив с мощным прожектором в покатом лбу и с прижмуренными бойницами... Между тем, как это и ожидалось, генералитет начал отступать на заранее подготовленные позиции. 24 декабря состоялась тайная встреча Фиделя Кастро и генерала Кантильо: генерал заверил вождя герильи, что 31 декабря Батиста будет арестован, а армия получит приказ немедленно прекратить сопротивление.

    "Он сам, будучи офицером, пошел па контакт с нами,- пишет Че Гевара,- и мы поверили ему, считая его честным человеком". Однако в первый день Нового года Гавана объявила, что Фульхенсио Батиста покинул страну и в настоящее время находится уже в столице Доминиканской Республики. Вместе с ним беспрепятственно выехали за границу все видные деятели его режима. Объявлено было также, что всю полноту власти и ответственность за судьбу страны берет на себя военная хунта из двух генералов и двух полковников во главе с генералом Кантильо.

    Естественно, "хефе максимо" был возмущен: случилось именно то, от чего его предостерегал Че Гевара. Выступая по "Радио Ребельде", Фидель категорически отказался признать новую власть и призвал кубинцев к всеобщей забастовке. Своим командирам он отдал приказ немедленно начать наступление на Гавану.

    "Майор Эрнесто Че Гевара,-говорилось в этом приказе,- назначается комендантом крепости "Ла Кабанья" и, вследствие этого, должен выступить с вверенными ему войсками на Гавану. По пути ему вменяется в обязанность принудить к сдаче крепость Матансас".

    "Это было результатом гениального расчета Фиделя Кастро",- пишет газета "Бастион" в юбилейной статье, посвященной тридцатилетию победы в революционной войне.

    Согласно тому же приказу под командование Эрнесто Че Гевары передавались также все боевые формирования Второго Революционного фронта Эскамбрая. Однако приказ запоздал: оппозиционеры Эскамбрая уже выступили в поход и первыми оказались в столице, заняв там самые шикарные номера в богатых отелях. Об этом стало известно, когда пошли счета, которые некому было оплачивать...

    Че Гевара двинулся на Гавану в голове внушительной автоколонны. Капитаны и лейтенанты его ехали в легковых машинах, рядовые - в кузовах грузовиков, сам команданте с Алеидой Марч - в "шевроле", который еще два дня назад принадлежал военной разведке. Время от времени Че приказывал шоферу притормозить и пропускал свое ликующее войско вперед. Замыкали колонну три захваченных в Санта-Кларе танкетки: партизаны не очень-то разбирались в этой технике, но завести моторы удалось. Двигались медленно, подбирая по пути бойцов народной милиции: с четырехсот человек отряд Че Гевары увеличился до тысячи.

    И на рассвете третьего января, прежде чем небо стало светлеть на востоке, с западной стороны над глухой провинциальной тьмой засияло электрическое зарево Гаваны. Город ночных притонов, казино, рэкета, дешевого секса и игральных автоматов, рай мошенников и врачей-венерологов, не знавший ни затемнений, ни перебоев с энергией, гнездилище зла, залитое бесстыдным светом,- в то время как девяносто процентов селян не знали, как выглядит электрическая лампа...

    Крепость-тюрьма "Кабанья", мощное укрепление старинной испанской постройки, прикрывала вход в столичную гавань. В ней квартировался артиллерийский полк, которым командовал генерал Фернандес, шурин Фульхенсио Батисты. Впрочем, первого января Фернандес уступил командование подполковнику Вареле, принадлежавшему к группе оппозиционно настроенных офицеров. Комендант Варела и не помышлял сопротивляться: автоколонна Че Гевары без единого выстрела въехала в ворота "Кабаньи", аргентинец по-хозяйски прошел в комендатуру и после короткого разговора наедине с Варелой принял от него командование. Вслед за этим обезоруженные солдаты и офицеры были собраны в крепостном дворе, и Че Гевара выступил перед ними с короткой речью. "Мы, партизаны, должны научиться у вас дисциплине, а вы, солдаты регулярной армии, научитесь у нас, как выигрывать войны". Угрюмо и настороженно прислушивались побежденные к непривычному акценту нового коменданта, говорившего жестко и даже резко, с какими-то странными придыханиями, как будто он едва сдерживал клокотавшую в нем ярость. Они не могли, конечно, знать, что сырость, пропитавшая каждый камень приморской крепости, вызвала у Че Гевары приступ удушья, и он едва сдерживал рвущийся из груди кашель.

    "Нельзя одним ударом покончить с механическим послушанием, с устаревшими понятиями о воинском долге, дисциплине и морали,- писал он впоследствии, вспоминая, должно быть, эту первую свою, инаугурационную речь.- Однако нельзя допустить и того, чтобы сосуществовали победители - смелые, благородные, добродушные, но, как правило, не имеющие образования,- и побежденные, кичащиеся своими военными знаниями, имеющие специальную подготовку в области математики, инженерного дела, но всеми силами души ненавидящие необразованного партизана..."

    Речь здесь идет, разумеется, о кадровом офицерстве, именно к этой аудитории обращен был его саркастический призыв научиться выигрывать войны. С юных лет Эрнесто Гевара неприязненно относился к военным-профессионалам - из-за их кастовой спеси, из-за их почти религиозной убежденности, что именно они олицетворяют волю и мощь нации... И вот они стоят перед ним, дилетантом, выигравшим у них сто сражений подряд, за две недели разгромившим четырнадцать их гарнизонов. Что, кроме ненависти, он может в их сердцах вызывать? А скольких его товарищей они хладнокровно истребили, пользуясь партизанской неопытностью и своим техническим превосходством в воздухе и на земле? Пользуясь своей безнаказанностью, так будет вернее. И вот час расплаты пришел. Смешно даже предположить, что эти выкормыши элитарных военных училищ примут новые революционные истины и признают справедливость и правоту каждого революционного акта. В разъяснительную работу среди классовых врагов Че Гевара не верил. Нет, ни о каком сосуществовании здесь не может быть и речи. Сосуществования нельзя допустить.



    По всем вопросам пишите : kubinets@mailru.com